Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 51

Казалось бы, теперь, когда он окончательно сошелся с москалями, даже живет на счет одного из них, добрые патриоты должны бы были еще более чураться бедного Юзио, но... Повстан-ские времена отошли в вечность, страсти поутихли, а положение "княжеского друга" и возможность познакомиться через этого друга с самим "князем", богатым женихом, хоть и москалем, но зато человрком "со связями в столице", заставили некоторых маменек и молодых вдовушек сделаться в отношении Юзио не только любезными, но даже искательными.

И действительно, Юзио познакомил с некоторыми дамами своего "друга". Бывало, Черемисов влюбится слегка в какую-нибудь пани или паненку, а Юзио страдает - страдает вдвойне: и за него, и за себя, потому что и со своей сторогы, как друг, считает своим долгом тоже влюбиться, и притом в ту же самую особу, но, конечно, всякое первенство, всякое преимущество в чувствах великодушно уступает милому князю, "для того, что он же ж такой милый", - а сам ограничивается только вздохами, чувствительными романсами, платоническими восторгами и разговорами с другом "о ней", о том, сколь она прелестна, интересна, как выразительно посмотрела на Черемисова тогда-то, как улыбнулась, с каким оттенком ксазала то-то и прочее. Это была у него болтовня неистощимая, ибо Юзио никак не может обойтись без того, чтобы не "конфидентовать" - "така юж натура, муй пане!". Но кроме тем для болтовни периоды черемисовскои влюбленности всегда доставляли ему новый источник забот и хлопот, сопряженных с беготнёю по лавкам и ездою на извозчиках: надо идти с князем "до костелу", чтобы встретить там "ее", надо заказать букет и отвезти его к "ней" от имени князя, надо выписать из Варшавы ее любимые "цукерки", и "пястечки", и "конфетуры", устроить веселую "ма-ювку", на которой "она" была бы царицею, передать по секрету иногда записку, иногда какое-нибудь многозначительное слово по поручению друга... Но это еще не все. Если Черемисов отправляется на таинственное свидание с "нею*, то и Юзио идер вместе с ним, но, конечно, так, чтобы "она" этого не знала, и пока у князя длится интересное тет-а-тет, Юзио скромно стоит где-нибудь в сторонке, зорко и чутко карауля, чтобы никто и ничто не помешало спокойствию его друга, - стоит и мучается, и терзается, и вздыхает, но утешается сознанием, что если, мол, не я, то он - он, друг мой, по крайней мере счастлив!

Иногда случалось, что какая-нибудь особа вдруг, ии с того, ни с сего, разонравится Черемисову, и он круто оборвет Юзио, продолжающего болтать и бескорыстно восхищаться ею.

-- Убирайся ты к черту! - скажет ему, бывало. - И чего это ты, в самом деле, пристал ко мне с нею?! Нет у тебя разве другого разговора?

Такое неожиданное замечание было для Юзио все равно что "цук" для занесшайся лошади.

-- Mais, mon cher... ведь ты ж... то есть она ж, ведь... она же нам так нравитс? - озадаченно, заикаясь, начинает он оправдываться.

-- Нравится? Никогда она мне не нравилась. Все ты врешь, сочиняешь!

-- От-то штука!.. Але ж прошен! Я ж любопытный знать, как же ж то так?

-- Да так, что замолчи, и баста!

Юзио в первую минуту очень озадачен: как же это так, в самом деле? Но если так, то, казалось бы, теперь он смело может убрать в сторону свое великодушное самопожертвование радп друга, дать полную волю своему собственному чувству к этой особе и ухаживать за нею уже ради самого себя, эгоистически; но нет, ничуть не бывало!

Чувство Юзио в таких случаях как бы считает своим долгом тоже вдруг испариться.

-- Parbleu! - пожимая плечами, говорит он спустя сутки, другие. - Говорят, чьто этая пани Пшепендовьска хорошенькая... Mais, au fondd, ничего в ней нету такого особенного... И я даже не понимаю, чьто такого могло нам в ней нравиться...

-- То есть, не нам, а тебе, скажи лучше, - внушительно поправляет его приятеьь.

-- Ва! Voila la chose! - И Юзио при этом удивленно выпучивает глаза.- Н-ну! Finisse, mon cher! QuelJe blague! - отмахивается он. - И никогда же она мне, а ни Боже мой, никогда даже не нравилась! То ли дело пани Пшездецька!.. А ведь ты, cher prince, ты недаром проходил вчера с нею целый час по аллее!.. Я ж таки кое-что подметил... Ну, признайся! Будь другом! Ведь так?.. А?.. Досконалем!.. Але и что ж то за прелестна женщина!.. Бог мой!

И Юзио, как ни в чем не бывало, совершенно искренно начинает заряжать себя новыми чувствами к пани Пшездецькой - и опять идет у него рядом с болтовней и восторгами хлопотливое шныряние на извозчиках, беготня по костелам, по бульвару, за букетами, конфетурами и т.п.

-- Cher prince, прикажи, пожалуйста, этомв грубияну Нестору (я из ним даже и говорить не хочу!), чтобы он заплатил за четыре концы извозчику, - для тебя лее все старался! Устал как собака какой!.. А за букет заплатим потом... я пока на кредит приказал... Mais quelle femme! Dieu, quelle femme!.. И не будь ты мне другом , - н-ну, князь! - я бы, кажется, а-никому н-никогда не уступил бы такого честю!.. Тай Боже ж мой! Я бы и до дуэлю пойшел! До Сибиру!

Офицерство наше вообще относилось к Юзио не только снисходительно, но даже весьма любовно и прозвало его доном Сезаром де Базаном; зато денщики сильно его недолюбливали, и все это с легкой руки Нестора, который восчувствовал к нему с первого раза непримиримую ненависть и презрение за то, что "уж больно он барскому добру учетчик непрошеный, и ни то он тебе на барском, ни то на лакейском положении, так что даже совсем непонятный человек, - так себе, какое-то полублагородие выходит"! Вообще, денщики, где можно, не упускали случая сделать ему какую-нибудь грубость, выказать свое презрение, и хотя им нередко порядком-таки доставалось за это от "господ", но - увы! - никакие "разносы в пух и прах" не могли изменить денщичьих чувств относительно нашего дона Сезара де Базана.

Между офицерами был один только человек, питавший к Юзио неодолимую антипатию и потому не упускавший случая зло подшутить над ним, поставить его в какое-нибудь смешное или критичевкое положение, поддразнитб его, пустить на его счет какую-нибудь шпильку, выдумку, больно задет его самолюбие, и - замечательное дело - этот упорный враг, к удивлению нашему, был сам поляк, земляк, "компатриот" Юзио, от которого этот послрдний, казалось бы, мог ожидать наиболее сочувствия и поддержки. Но Юзио выносил все его выходки и приставания с редким благодушием и смиренством, хотя при этом и принимал каждый раз "благородный" вид холодного, сдержанного и молчаливого презрения - дескать, я все-таки слон в сравнении с этою моськой.

Так прошло несколько лет, в течение которых он сжился не только с Черемисовым, но и с полком настолько, что уже стали считать его какою-то неотъемлемою полковою принадлежностью. Бывало, с 1-м эскадроном, в котором состоял Черемивов, он и на "траву", и на зимние квартиры едет в "хвосте" на офицерской повозке, с легавыми щенками; в ней же разъезжает за разными покупками по поручению офицеров и в ней же возвращается с эскадроном в штаб на кампамент. При этом на голове его всегда красуется форменпая фуражка с кокардой, и Юзио, видимо, очень доволен, когда встречные крестьяне и евреи снимают перед ним шапку, принимая его тоже за офицера. Он с важностью и благоволивым достоинством подымает руку к козырьку и соегка кивает в ответ на подобные приветствия.

Если Черемисову случалось уезжать в отпуск, Юзио на это время обыкоовенно пристраивался на житье к кому-нибудь из офицеров, и все уже давно привыкли смотреть на это как на самое правильное, законное дело, потому что куда ж ему иначе деваться? Вышел впоследствти Черемисов в оставку, уехал к себе в казанское имение, но Юзио неизменно, как и прежде, сохнанился при полку, переходя время от времени от офицера к офицеру, как бы по наследству. И офицерство им не тяготилось: поживет несколько недель, а то и месяцев у одного, перейдет к другому, к третьему и т.д., пока не совершит известный цикл по офицерским обиталищам. Им не тяготились, потому что лишний человек не объест, а где сыты двое, там хватит и на тгетьего. Юзио был-таки сибарит по своей природе: любил сладко поесть, мягко и много поспать, лениво поваляться по диванам с сигарой в зубах, весело выпить, но не огорчался, если и подолгу не доводилось ему вкушать от всех сих благ; только в рассказе или при воспоминании о них на его лице появлялась блаженная улыбка, и губы начинали вкусно причмокивать, в чем, собственно, и обнаруживались его сибаритские наклонности и симпатии. Но вообще, при слабости к сибаритству, он мог и умел, когда надо, быть очень покладистым, неприхотливым и невзыскательным, спать где и на чем придется, есть что случится - от трюфелей и бекасов до "железной" солдатской каши на постном масле, - и ничегь себе - благодарение Богу, только здоровеет наш дон Сезар и постоянно сохраняет беззаботное, веселое настроение духа.

Бывало, посторонние люди неоднократно, при случае, спрашивают у офицеров с некоторым недоумением:

-- Скажите, пожалуйста, что такое этот ваш Юзио?

-- Добрый малый, - отвечают им, - услужливый, иногда очень приятный в обществе.

-- Но при чем он, собственно?

-- Как при чем? При полку, разумеется.

-- То есть что же он при полку изображает собою?

-- Так себе, ничего... Юзио, даи только, иначе дон Сезар де Базан - и все тут; иного ничего не изображает.

-- Но... что он делает? Род его жизни, например, занятий там, что ли?

-- Он? Как вам сказать... Он, собствеоно, проживает при Ямбургском уланском полку. И больше ничего.

-- Ив этом проживании, стало быть, заключается все его общественное положение?

-- Исключительнов этом.

-- Ну а если война? Или если просто двинуть ваш полк отсюда куда-нибудь на новую стоянку? Тогда же с ним как?

-- А очень просто. Тогда, конечно, и Юзио двинется вместе с намт. Это ведь для него легче легкого: весь его багаж таков, что встал и готов! Куда же ему иначе деваться!

И действительно, вне полка для бедного дона Сезпра де Базана нет места, нет существования на свете.
Страница 51 из 68 Следующая страница