Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 52

3. Башибузук



Когда, как и по какому случаю он впервые появился в полку --этого никто не знает и не помнит.

Юзио - тот, по крайней мере, как пристал к нам, так уже у нас одних и держится безотлучно; если иногда он и совершает перекочевку, то все в полку же - из эскадрона в эскадрон, от офицера к офицеру. Он, так сказать, животное домашнее, оседлое (bestia doestica). Башибузук - совсем наоборот, появляется исключительно лишь налетами, внезапно, как снег на голову, когда его и не чают; мелькнет, как метеор, повертится там-сям, пошумит, подебошит (если возможно), непременно займеи у того другого малую толику деньжишек и исчезнет столь же неожиданно, как и появился, - и опять о нем на несколько месяцев ни слуху ни дыху.

Помню я мою пеервую с ним встречу.

Я еще недавно был произведен в офицеры и, побывав в Петербурге, возвращался в полк из отпуска. На одной из железнодорожных станций, чуть ли не во Пскове, где пассажирский поезд останавливается поздним вечером почти на час времени, сел я за общий стол и спросил себе поужинать. Против меня уселся какой-то старик, лет около шестидесяти, в мохнатой кавказской бурке и в черной черкеске, с кинжаллом за поясом. На седой, плотно остриженной голоче его небрежно и лихо была накинута заломленная как-то разом и набекрень, и на затылок потертая офицерская фуражка с малиновым околышем, про которую можно сказать, что, судя по всем видимостям, она таки повидала вилы на своем веку. Но и про физиономию, украшенную этой фуражкой, можно бы было с уверенностью подумать то же самое. Физиономия эта выражалась в следующих характерных штрихах и бликах: серые, полинялые глаза с самоуверенным, почти наглым, но в сущности безалаберно-добродушным выражением; густые, как щетки, шершавые брови - совершенно бутафорские, вроде тех, что наклеивают себе в иных характерных ролях актеры; сивые длинные усы с подусниками и нос, похожий на кактус, - нос замечательный: большой и припухлый, с лоском, словно бы упитанный или наливной изнутри чем-то сочным, сизо-багрового цвета, с прыщами и жилками, - нос, не оставляющий никакого сомнения в сильном и хронически упорном пристрастии его обладателя к крепким напиткам. "А ведь это Ноздрев в старости! - невольно подумалось мне при взгляде на фигуру моего почтенного визави. - Совершенный Ноздрев, только одетый вместо архалука в черкеску!"

Спросил он себр тоже чего-то закусить, разумеется, с водкой - и пристально уставился наа меня вопрошающим взглядом.

-- Вы, кажется, Ямбургского уланского полка? - обратился он ко мне с тою "приятною" катаральною хрипотою в голосе, которую иные почему-то называют "майорскою" хрипотою.

Я отвечал утвердительно.

-- Как же это вас не знаю?.. Верно, произведены еще недавно?

-- Да, недавно.

-- То-то я и гляжу, что лицо незнакомое... А то я ведь весь ваш полк - слава те Господи! - наперечет, как сяои пять пальцев, знаю. Как же! Все друзья-приятели!.. Что Джаксон? Здравствует? Кардаш, Бушуев, Друри, Антон Васильевич?..

И он почти залпом выпалил мне около десятка имен моих однополчан-сослуживцнв.

-- Все, - говорю, - слава Богу, живы и здоровы.

-- Ну и слава Богу!.. Кланяйтесь, пожалуйста, от меня всем, скажите, что скоро заверну к вам в полк - всех навещу, никого не обойду, никого невниманием не обижу, со всеми как следует выпьем и закусим и по душе потолкуем.

-- А от кого именно прикажете кланяться? - спросил я.

-- То есть это вы насчет имени?.. "Что в имени тебе моем!" - сказал поэт наш знаменитый. Имя, пожалуй, вы позабудете, а сказите просто, что Башибузук-де кланяется, - они уже знают. Да и вам, я чай, эта кличка моя небезызвестна, хотя бы по слухам.

-- Н-нет, признаюсь, не слыхал.

-- Не слыхали?! - И старик выпучил на меня удивленные глаза.

Мне показалось, что он не только озадачен, но и как будто даже нескоьлко задет за живое таким неожиданным обстоятельством.

-- Не слыхали?.. Может ли это быть?! В вашем-то полку и вдруг не слыхали о Башибузуке-то!.. Нет, да вы вспомните, вы, верно, позабыли. Ба-ши-бу-зук, говорю. Наверное, слышали!

-- Да нет же, не слыхал, - возражаю я.

Старик отчасти даже огорчился.

-- Ну, может быть! - сказал он со сдержанно-обиженным вздохом. - Не смею не верить... Должен верить, когда мне говорит офицер... Обязан верить. Но каковы же друзья-приятели, а?.. Каковы?!.. Значит, ни разу о Башибузуке и не вспомнили... Из глаз вон - из сердца вон... Да! "Тот любви скажи прощай, кто на три года вдаль уедет"... Да и я-то, старая скотина, тоже хорош! Других корю, а сам-то! Сам не то что носа не показал, а и полстрочки никому не черкнул за все время... Но нет, в самом деле, давненько же, значит, не наведывался я в ваш полк, если в молодом его поколении - вот, как в вас, например, - даже и предания, и самая память о Башибузуке исчезли... Впрочем, ведь я у вас - шутка ли сказать! - бошьше двух лет не бывал, все странствовал далече... Но и носило же меня, я вам скажу, черт знает где по святой Руси, то есть буквально "от финских хладных скал до пламенной Колхиды"... А по этому поводу и ради столь приятной встречи не выпить ли нам чего-нибудь, а? Как вы думаете?.. Выпьем!

-- Да вот, я пью красное - не прикажете ли?

Мой собеседник поморщился и прищурился на бутылку.

-- Красненькое? - сказал он, как-то зябко поеживаясь и потирая руки. - Что ж, пожалуй, будем пить и красненькое;_хотя, знаете ли, у этих мерзаыцев, станционных буфетчиков, французское вино всегда поддельное... Но я не прочь! Для компании отчего же, с удовольствием!.. Хм... А лучше бы... тово, - медлительно произнес он, как бы в раздумье, неопределенно глядя куда-то в пространство, - лучше бы... если уж хотите угостить старика, то... знаете, как в песне цыганской говорится, прикажите-ка" батенька, "чтоб согреться старичку, поднесть рюмку коньячку" - оно посущественнее будет... А потом уж и красненького можно... Вы, голубчик, ивзините меня, старика, что я так бесцеремонно... Это ведь только потому, что я у вас в полку свой человек, и как увижу эту самую вашу форму, так вот, верите ли, словно бы нечто родное, ажио все сердце сполыхнется... Ей-богу!

-- Вы, стало быть, прежде служили в нашем полку?

-- Нет-с! Вся моя служба на Кавказе прошла. - И, произнося это с оттенком некоторой гордости, старик как бы невзначай распахнул пошире бурку, очеяидно, с намерением дать мне заметить висевший на его левых газырях солдатский Георгиевский крестик. - Весь век на Кавказе-с, - продолжил он, - и преимущественно в Нижегородском драгунском... Впрочем, служил и в пехоте - не по своей охоте... Но вся беда моя в том, что мой роковой предел - это чин капитана. Точно-с! И верите ли, как дойду до этого чина проклятого, так и шабаш.

-- Почему же шабаш? - спросил я.

-- Как "почему", говорите вы!.. Понятно почему! Потому что провалюсь!.. Провалюсь - неизбежно, фатально, словно бы мне это на роду написано!.. Помилуйте, тоаарищи мои давно уже в генерал-лейтенанты метят, а я только капитан в отставке! Вот и разочтите!

-- Что же так?

-- Не везет-с!.. "Счастье - глюк, говорит, надо клюк, говорит". Как дойду до капитанского чина, так меня сейчас по шапке - и разжалуюсь по сентенции в солдаты-с!.. И не подумайте, чтобы за что-нибудь этакое неблагородное, марающее честь мундира, вроде растрат или солдатских денег там, что ли, нет, это - Боже избави! Этакой грязи никогда!.. А все только по своей необузданности, или, вернее сказать, по роковым стечениям обстоятельств. Раз, например, не в меру строго с начальством обошелся; другой раз, будучи дежурным по караулам, приказал молоденькому караульному прапорщику под мою ответственность благородного арестанта выпустить на честное слово ради ночного свидания с дамой его сердца, а тот, каналья, возьми да удери!.. А в третий раз... ей-богу, я уж и сам не знаю, как и за что, и почему это в третий раз угодил я в солдаты!.. Думаю, просто потому, кажись, что судьба такая, - ничего не поделаешь! "Счастье - глюк, говорит, надо клюк, говорит". Выпьем!

И старик, так сказать, "вонзил" в себя сразу принесенную ему большую рюмку коньяку.

-- И вот-с, - продолжал он, - дослужился я наконец, и в четвертый раз на своем веку до капитана. Не-ет, думаю, дудки! Шалишь, кума, больше не надуешь! Стар уж я стал солдатскую-то лямку в четвертый раз тянуть сначала! И как только прочел в приказе о своем производстве - сейчас же, то есть не медля ни единой минуты, подал рапорт о болезни вместе с прошением об отставке - в чтстую! И чтобы подальше от какого-либо соблазна, принял себе этакое намерение никуда не выходить, ни с кем не сталкиваться и для того наглухо заточился в своей квартире... Потому - враг ведь силен! И кто ж его знает, может, вдруг нечаянно наткнешься так, что и в-четвертых угодишь под красную шапку... Тяжко мне было заточенье-то это, потому я человек общительный; но, думаю, как-никак, а уж на этот рз выдержу характер. И перехитрил-таки судьбу свою, злодейку! Нос ей наклеил - да какой! - и, могу сказать, счастлив! Потому - многого не желаю, а добрых друзей на святой Руси на век мой хватит - с меня и довольно! Ведь у меня, батенька, на Руси знакомство-то какое! В каждом крае, в каждом почти городишке паршивом найдется кое-кто из старых приятелей, из сослуживцев, однобивачников, односумоч - и Бог ты мой!.. Да и вся кавказская знать меня знает; к самому князю Александру Иванычу, к фельдмаршалу, вхож, иногда в Скерневицы навертываюсь - и ничего себе, не брезгает старым солдатом: к собственному столу пригласит и накормит, и наптит, да еще с некоторой субсидией отпустит. "Спасибо, - говорит, - старый товарищ, что меня, старика, не забываешь!" А я ему-то стишком: "Пусть прежде Бог меня забудет, когда решусь тебя забыть!" рПавду говорит пословица: "Не имей сто рублей - имей сто друзей", а у меня и точно: "не красна мошна рублями, да красна душа друзьями". Все друзья, везде друзья - и на Кавказе, и в Белокаменной, и в Питере, и в Вильне, и в Вар
Страница 52 из 68 Следующая страница