Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 53

шаве... А полков, полков-то одних сколько, где меня и знают, и принимают, и рады-радешеньки, когда приду; пожить-погостить оставляют.. И ничего себе, кое-как живем, хлеб жуем, Господа славословим... Я теперь - точно как у нас в песне в одной кавказской поется:

Мне Царь белый - отец, А Россия - мне мать, И в родстве, наконец, Вся российская рать!

-- Где же, собственно, вы теперь обитаете? - спросил я.

-- Мм... то есть как вам сказать на это?.. Везде и нигде! Потому, видите ли, как вышел я в отставку, так с тех пор, собственно говоря, постоянного приюта или, так сказать, пьет-а-тера нигде не имею, а странствую себе по всей Руси широкой - где на чугунке, где на обывательских либо на почтовых при случае, а где и на своих двоих, пешком и мешком, пока ноги ходят, - больше все по полкам разным... Ну, иногда, впрочем, как уж докладывал вам, и к милостивцам, к прежним односумам, ныне уже звездоносуам, завернешь - благо не брезгают, да и помощь иногда окажут. И ничего себе, живу, не ропщу на Создателя. "Можно жить, не тужить и царя благодарить!.." Могу сказать, даже счастлив и доволен, потому что сердце чисто, дух мой ясен, ум и крепок, и покорен! Такова то, господин корнет, моя философия, почерпнутая мною, могу сказать, долгим опытом из моря житейского.

-- А теперь куда вы направляетесь?

-- Теперь-то?.. Да как вам сказать?.. В точности пока еще и сам не знаю - может быть, в Вильну, может, в Варшаву, а может, и к вам заверну, смотря по тому, как куда шатнет... Взяли мне питерские друзья билет пока до Вильны; но, очень может быть, подумаю еще и высажусь в Динабурге или s Режице - там у меня тоже старые приятели есть, а в Динабурге к тому же и полк знакомый квартирует... Так что, куда, собственно, еду я - это еще вопрос, покрытый и для меня самого мраком неизвестности,.. Вообще говоря, батенька мой,

Я много езжу по Руси, От Керчи до Валдая, И пью притом не мало сивалдая.

Так-то-с! Не обессудьте старика на такой моей солдатской откровенности!

Вскоре у выходной двери пронзительно зазвенел условный ко-юкольчик и полусонный голос дежурного сторожа выкрикнул монотонным речиаттивом:

-- Динабург, Вильна, Варшава - первый звонок!

Я поспешил расплатиться и простился со своим случайным знакомым.

-- Так не забудьте же в полку-то поклониться! - кричал он мне вдогонку уже на платформе. - Так и скажите всем: Башибузук, мол, кланяется, вскоре набег на вас учинит. Прощайте!

* * *



Прошло несколько месяцев. Я успел совсем позабыть про мою случайную встречу, как вдруг однажды, зимним вечпром, раздается в прихожей звонок, вслед за которым чей-то незнакомый, но авторитетный голос вопрошает: "Дома?" - и затем, не ожидая денщичьего ответа, в комнату вваливается некто, в кавказской бурке, покрытой мокрым снегом, и в папахе, низко нависшей над бровями.

Смотрю и не могу признать, кто такой мог бы это быть.

-- Здравствуй, дружище! - радостно восклицает между тем на ходу незнакомый гость. - Аль не узнал старика?.. Помнишь, на станции?.. Башибузука-то? Он самый и есть перед тобой, как лист перед травой! Здорово!

Тут я, конечно, узнал его, но только думаю себе: когда же этт мы с ним успели сойтись на "ты"? Он, однако, не дал мне раздумывать, а приступом, с налету, заключил меня в свои объятия и трижды звонко облобызал мои щеки, измазав их мокрыми усами.

-- Позволь, голубчик, хоть отогреться чуточку! Приюти на часок, Христа ради! Измок, иззяб, устал - просто до лихоманки! И есть хочу, как сорок тысфч братьев хотеть не могут!

Просит человек приютить на часок - не отказать же ему в такой бещделице, и тем более в его положении!

-- Милости просим! - говорю. - И обогреем, и накормим.

-- О! Благодетель!.. Вот душа-человек! Вот кунак-то! Это, что называется, по-кавказски, по-нашему!.. Ну, спасибо, солдатское мое спасибо тебе за это!

-- Какими судьбами вы к нам? - спрашиваю его.

-- То есть кто это "мы"? - переспросил он с некоторым недоумением. - Я один, со мной никрго нет больше.

-- Да я про вас-то самих и спрашиваю,

-- Ах, про меня! - спохватился он, как бы догадавшись. - Так зачем же тут это "вы" церемонное? Чего же это мы будем выкатьсф! Не подобает! Ей-ей, не подобает! Я человек простой - вся душа как на блюдце. Коли я полюбил человека - не могу с ним на "вы" быть! Так вот и тянет по старой привычке кавказской сейчас же на "ты" перейти. Душа моя! Кунак! Говори мне, пожалуйста, "ты" без церемоний! И я тоже буду! Так гораздо удобнее.

-- Ну, это как кому, - заметил я, невольно улыбаясь на наивное нахальство моего гостя. - Мне, например, вовсе неудобно; я с непривычки часто ошибаться буду.

-- Это ничего!-- снисходительно успокоил он меня, пожимая руку. - Ошибка в фальшь не стааится. А для закрепления дружбы мы при первом же случае выпьем на "ты", и шабаш тому делу! О чем, бишь, ты спрашиваешь?.. Да! Какими судьбами я попал сюда? Очень просто, голубчик: был в Варшаве, был в Скерневицах у фельдмаршала, с поклоном - с русским поклоном к нему, понимаешь? По-кавказски!.. Ну, был потом в Ченстохове, опять в Варшаве, в Носогеоргиевске, в Ивангородр, в Люблине, оттуда в Брест, из Бреста в Белосток, из Белостока сюда - вот и весь маршрут мой. Все по полковым штабам гостил у друзей-приятелей. Но черт его знает - судьба моя такая! Только что ввалился в вашу окаянную Гродну - грязь, слякоть, снежище валит... Я сейчас извозчика... Ах, кстати, голубчик! Совсем из ума вон! Ведь у ворот мтй извозчик ждет. Прикажи, пожалуйста, рассчиьать его - завтра сочтемся... Ну-с, так вот, беру извозчика. "Вези, - говорю, - к майору Джексону". Привозит. "Дома?" - "Никак нет, в эскадроне". Э! Черт возьми, досада какая! "Вали, - говорю, - к Друри. Дома?" - "В отпуску-с". Тьфу ты, канальство! Я к Черемисову - в театре. Я туда, сюда, стукнулся еще к двум-трем - никого! То в театре, то в клубе, то "в гости ушли-с". Экие безобразники! Никто дома не сидит! Незадач,а думаю. Как тут быть?.. Продрог ужасно; с холода рюмку бы водки, да чаю стакан, да отдохнуть с дороги, потому устал, говорю тебе, ужасно, а они, черти, по клубам да по театрам! "Ну, - говорю извозчику, - пошел теперь куда знаешь, я уж тут ничего больше не могу придумать ,думай ты за меня ". Едем по этой улице, видим свет в окнах; извозчик мой и остановился. "Надо быть, - говорит, - дома, потому светло". "Да здесь кто живет-то?" - спрашиваю. Он и назвал тебя. Ба, думаю - вот оно где мой спаситель обретается!.. Ну, конечно, сейчас же сюда, а остальное ты уж знаешь. Так вот, друже ты мой, еще раз в ножки кланяюсь тебе - приюти старика на одну ночку, а там завтра к Джексону в эскадрон ппоберусь - и вся недолга! Но теперь дай мне, Христа ради, рюмку водки и хотя чего-нибудь куснуть на голодные зубы!

-- Все это будет сию минуту, -- утешаю его. - Но где же вещи ваши? Надо приказать внести их сюда.

-- Какие вещи? - вопрошает Башибузук с недоумением.

-- Ну, чемодан или сак там, что ли?

-- "Че-мо-да-ан"! Фи фю-ю! - присвистнул он, махну рукою - Бот еще какие нежности! Никогда отродясь, друг мой, у никаких чемоданов не бывало. Я, как Диоген, - omnia mea mecum porto (все мое ношу с собой (лат.)! Чай, знаешь песенку:

Арисротель о-о-о-оный. Славный философ. Продал паотало-о-о-о-оны - Ходит без штанов!

Так и я, брат, точно! Жив Бог - жива душа моя, а с голоду на Руси, говорят, еще никто не умирал. Зачем мне вещи? Только лишнюю тяжесть таскать за собою да платить за багаж на дорогах? Нет, брат, я этой глупой моде не следую. Omnia mea mecum porto - и все тут!

Нельзя сказать, чтобы Башибузук особенно обременл кого-либо собою. Когда он совершал свои "набеги", то это были "набеги" действительно на целый полк, а не на того или другого из офицеров. Тяготы своего пребывания в полку он поровну разделял между всеми, как подушную повинность. Сегодня случай привел его ко мне, завтра он точно так же случайно останется ночевать у другого: где захватила его ночь, там и остался. Здесь привелось позавтракать, тма пообедать, тут у такого-то чаю напиться, в четвертом месте поужинать - он и счастлив, потому что всегда вертится в "компании", всегда с "друзьями", с "кунаками". Любит он поговорить, побалагурить - только не мешай ему языком болтать; и действительно, болтун он неистощимый, и все это с прибауткой, со стишком, с пословицей, с неизменным рефреном ко всякой теме: "а вот-де у нас, бывало, на Кавказе", - и как попадет на тэого кавказского своего конька, то только пошли Бог терпения слушать! В особенности он любил рассказывать про Нижегородский полк, его быт, его боевые подвиги, про полкового песенника-запевалу и пьяницу Малышку - ив эти минуты одушевлялся искренно, без напускного пафоса, и непременно цитировал полковую песню:

Старый полк наш двести лет Ходит в бой. Много знает он побед За собой.

И, заканчивая какой-либо подобный рассказ, точно так же непременно приведет стишок из той же песни:

Так наш старый полк живет Двести лет, Молодея каждый год От побед.

Когда, бывало, просят его к водке и закуске, он, весело и приятно потирая руки, сейчас же скахет стишок:

Эх-ма! Служба тяжела. Часом просто не находка! А была чтоб весела, Что драгуну нужно? - Водка!

И, по обыкновению, разом "вонзает" в себя рюмку, в заклюяение чего опять-таки стишок:

Знать, драгуны таковы, Свой завет не позабудут: Могут быть без головы, А без водки уж не будут.

И откуда только у него брались эти стишки! На всякий случай, на всякое обстоятельство непременно ответит стишками.

-- Ну, брат, и наклюкался же ты вчера! - дружелюбно корит его кто-нибудь утром, - Даже под стол свалился!

-- А что ж! - отвечает он. - Это как следует!

Счастлив тот, кто в вихре боя Иль в пирушке громовой Славной смертью пал героя, Хоть под стол, за край родной.

Потрепал он как-то двух жидков за какую-то мошенническую проделку. Те - жаловаться полицеймейстеру. Выходит, разумеется, история, из которой надо выручать Башибу
Страница 53 из 68 Следующая страница