Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 54

зука.

-- И зачем ты рукам волю давал? - корят его приятели.

-- А что ж! - говорит. - Мы, брат, кавказцы! Мы таковы! Мы -

В дело, будто на охоту, С радостью идем, И черкесскую когорту, Словно зайцев, бьем.

-- Да ведь это, - возражают ему, - не черкесы, а жиды.

-- Жиды? Тем паче!

Уж Шамилевой фаланге Мы потачки не дадим, Я у нас на левом фланге Мало пользы будет им!

-- Им-то, разумеется, мало, потому что взять с тебя нечего; но и тебе немного: нарвешься когда-нибудь так, что и в кутузку засадят!

-- Кого? Меня?.. Никогда! С нами Бог и Фрейтаг с нами, С нами Фрейтаг -- с нами Бог!

Как я сказал уже, Башибузук, кроме того, что было на нем надето, не имел никакого имущества. Если черкеска его приходила в крайнюю ветхость, кто-нибудь из друзей, сам или в складчину, дарил ему новую - и Башибузук опять на несколько лет был "экипирован". Один, бывало, подарит ему старые, но еще крепкие сапоги, другой - рейтузы, третий - сорочку, четвертый - пару носовых платков, и Башибузук сччастлив, "Я богат, я очарован, я опять экипирован!" - в восторге восклицал он в этих случаях.

Но вздумали однажды приятели снабдить его бельем в полной мере, так, чтобы всех принадлежностей было у него по полдюжине, - Башибузук, к удивлению, отказался:

-- Нет, господа, куда мне с этим возиться! Все равно раскрадут, или растеряю. Мое правило такое: одна сорочка у прачки, другая на себе, и все тут! Износится, приятель даст новую. А эти полдюжины - это ведь уже целое имущество, под него и чемодан нужен, и счет вести надо, заботиться надо... Нет, уж Бог с ним, а вам - сердечное спасибо!

Так и не согласился принять наш подарок.

Между прочим, замечателен был рассказ его о том, каким образом однажды избавился он раз и навсегда от всех своих долгов и кредиторов.

-- Это было незадолго до выхода моего в оставку, - рассказывал нам Башибузук. - Долги меня одолевали, а вы сами, чай, знаете, как делаются долги нашим братом. Нужно тебе, положим, сто рублей, а услужливый жид или армянский восточный челгвек дерет с тебя вексель в триста - по десяти, а то и по двенадцати процентов в месяц; а не заплатил в срок - переписывай вексель с сопричтением процентов на проценты, по двенадцати же в месяц... Пройдет несколько месяцев, и твой сторублевый долг вырастает чуть ли не в тысячный!.. И вот, таких-то дутых долгов по векселям накопилось у меня до десяти тысяч, и все это тут же, у себя дома, в штабншм районе, благодаря разным промышленным карапеткам, каспаркам и шмулькам, осаждающим у нас, на Кавказе, штаб каждого полка не хуже, чем здесь, в Западном краю. Разница только та, что вы здесь имеете дело с одними жидами, а мы и с жидами, и с армянами, и с греками, и с персами, чего и врагу пожелать грешно, в особенности относительно греков. Десять жидов из одного грека выкроить можно! Судите же сами, кому легче - вам или кавказцам?

Вижу я наконец, что исхода нет никакого: чем дальше в лес, тем больше дров; чем больше переписываешь векселя, тем все туже мертвую петлю на себе затягиваешь. И знаю, что придет наконец день мой судный, подадут ко взысканию и... чего доброго, даже до капитанского, до роковоо моего чмна не дадут дослужиться. Между тем действительных моих долгов, если положить их даже с двадцатью четцрьмя годовыми процентами, было менее чем на три тысячи. Но и то тяжело. Откуда возьмешь вдруг три тысячи, когда ни движимого, ни недвижимого не имеется, да и нет к тому же ни дядюшки, ни тетушки, ни бабушки, которые могли бы нечто оставить по наследству? Поэтому для меня, в сущности, было все равно - три ли тысячи, десять ли тысяч: и так, и этак одинаково скверно выходило.

Но вдруг судьба мне улыбнулась. Приехал к нам в штаб интендант открывать цены, а денег у интенданта много, потому что уже давно в интендантах служит и почитается наиопытнейшим. Сам он, как водится, из полякоы, на руках драгоценные перстни сверкают, при часах массивная золотая цепочка, без шампанского обедать не садится и всобственной щегольской коляске разъезжает; остановился в гостинице, тр номера подряд, что ни есть из лучших номеров, - один под себя зснял, квартирмейстера и нужных офицеров шампанским угощает - ну, особя, да и только. Случился в те же поры у нас в Царских Колодцах наездом окружной - большой мой приятель, лихой малый, умная голова, из старых кавказцев, - и любил он меня очень, и знал хорошо мои скверные обстоятельства. Даже, могу сказать, обязан ему благодарностью за то, что он неоднократно сдерживал плотоядные насчет меня порывы и аппетиты моих кредиторов. Встречает он меня как-то на улице и зовет к себе - в гостинице тоже был остановившись: "Приходи-де вечерком на пульку, интендат будет". Ладно. Собрались мы у него на чай, кое-кто из наших, интендант тут же, брильянтами своими свкркает! После пульки обычным манером закусили, поужинали, выпили, а тут и предложи кто-то, чуть ли не сам же интендант, в "любишь не любишь" перекинуться. Идет! Кто же от этого в доброй компании откажется! Заложил интендант банчик. Облепили его понтеры, словно мухи просыпанный сахар. Играют. И не прошло еще часу, как игра поднялась уже большая, серьезная. Я поглядел-поглядел да и соблазнился - рискну-ка на счастье! - и стал понтировать. Поставил карту - дана, другую - дана; я "на пе" - взял и "на пе". Везет, думаю, везет! Понтируй дальше, не робея; гни даму, гни туза-злодея!.. Вперед! Вперед!.. "Жизни только тот достоин, ктто на смерть всегда готов"!.. И есть же анафемское счастье! Раз в жизни только такое и приходит - большое, глупое, слепое счастье!.. Что вы себе думаете? Менее чем в четверть часа, ни разу не сорвавшись, взял я кругленький кушик в три тысячи рублей. Хочу понтировать дальше, только вдруг чувствую: наложил кто-то на плечо мое руку. Обораыиваюсь - приятель окружной.

-- Брось-ка, - говорит, - на минуту: мне тебе нужно два слова сказать.

-- Отстань! - говорю. - Постой! Потом! Видишь, везет как!

А он мне таково-то настойчиво, внушительно:

-- Бастуй, -- говорит. - Довольно! - А сам так выразительно на плечо нажимает.

"Ну, - думаю, - верно, неспроста".

Забастовал я, получил чистоганом три тысячи, пересчитал и золотл, и бумажки, набил ими все карманы и отошел от игроков.

-- К чему ты, - говорю ему, - остановил меня? Ведь как везло-то!

А он мне на это:

-- Надо, - говорит, - и честь знать, а то посади свинью за стол, она и ноги на стол! Может быть, - говорит, - это всеблагое Провидение милость свою к тебе ниспосылает, так ты и чувствуй, и не искушай его без нужды; умей отстраниться вовремя, а то, не ровен час, и три-то тысячи спустишь, да еще, гляди, на несколько тысяч дашь на себя реваншу, а расплатиться-то нечем... Ну и что ж тогда благородному офицеру делать? Пулю в лоб?.. А ты, говорит, возблагодари всеблагое-то Провидение да давай-ка деньги сюда, ко мне в шкатулку, збесь они поцелее будут; а теперь ступай спать с легким духом и чистым сердцем; завтра же утром приходи ко мне, потолкуем, какое наилучшее приспособление дать этому капиталу.

Вижу я, говорит человек так серьезно, убедительно, словно отец родной, отдаю ему деньги - он пересчитал и при свидетелях запер в шкатулку.

-- Пусть, - говорит, - дело начистоту будет.

Ладно. Прихожу к ннму после ученья, утром, как было установлено, а там, гляжу, сидят уже в гостях двое моих сожителей. (Я, видите ли, жил с двумя товарищами; особый такой маленький домочек мы занимали.) Хозяин мне навстречу.

-- Ну, - говорит, - капиталист, добро пожаловать! Сперва закуси, а потом поведем серьезную беседу. Я, - говорит, - и обоих твоих сожителей нарочно пригласиь на совещание.

Закуспли мы, трубки закурили, все как следует... Окружной и говорит мне:

-- Как же ты, друг, намерен капиталом своим распорядиться?

А я только плечами пожимаю.

-- Не знаю, - говорю, - такими мыслями пока еще не задавался. Имения на такой капитал не купишь, а и купишь, так все равно за долги отберут, да и долгов-то всех не уплатишь. Что им три тысячи, тварям-то этим! Только аппетит их скаредный еще пуще раздразнишь! Поди-ка, еще сильнее напирать начнут: заплатил-де три - значит, можешь и остальные!

-- Вот в том-то и сила, - возражает он мне, - в том-то и фортель, что надо теперь же воспользоваться счастливым случаем и расквитаться со всеми, ть есть буквально со всеми кредиторами.

Я ажно глаза выпучил.

-- Христос с тобой! - говорю. - Как же так расквитаться, коли всех долгов у меня до десяти тысяч?

-- Да уж как-никак, а расквитаться надо.

-- Но каким же способом?

-- Таким, чтобы заплатить деньги и получить назад векселя, все до единого. Я, - говорит, - распорядился уже пригласить всех твоих главнейших заимодавцев, назначил им время - вот через полчаса соберутся - и скажу им, что желаю заплатить за тебя и жертвую на это три тысячи.

-- И ты воображаешь, что эти христопродавцы согласятся?

-- Вот попытаем... Не согласятся, тогда у нас еще другой способ остается в запасе.

-- Что за способ такой? - спрашиваю.

-- Есть уж! Не беспокойся! Самый радикальный! Коли ты сам ничего не придумал, то мы подумали за тебя и выдумали нечто.

Вот собрались наконец кредиторы: два армянина, полтора жда и один целый грек. Предлагает им окружной сделку. "Так и так, - говорит, - видя безвыходное положение приятеля, желаю ему помочь и плачу за него по силе своей возможности; более трех тысяч пожертвовать на это не могу, но с вас-то, в сущности, и этого вполне довольно, так как сами вы знаете, что векселя ваши дутые, и вы теперь получаете за них в возврат весь действительно данныы вами капитал, да еще сверх того по 24 процента. Сделка - хорошая, и, говоря по совести, согласиться можно".

Куда тебе!.. Те и слышать ничего не хотят.

-- Мы, - говорят, - уже знаем, что штабс-капитан вчера три тысячи в штос выиграл; пусть их нам и заплатит, а мы новые векселя ему за то согласны переписать и подождем со взысканием. Может, Бог пошлет
Страница 54 из 68 Следующая страница