Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 55

ему еще другой такой же куш выиграть, а может, и больше - за что же мы свое-то станем терять!

Словом сказать, как ни уламывали их - не соглашаются. Уперлись на своем, и баста! Нечего делать, пришлось окружному прогнать их к черту.

-- Ну, друг любезный, - говорит он мне, - сам ты видишь, хотел я помочь тебе, старался, убеждал - не пробирает!.. Теперь тебе ничего больше не остается, как только умереть.

-- Как умереть?! - удивился я. - Что за вздор ты мнне предлагаешь!

-- Отнюдь не вздор, - говорит, - надо умереть, тогда мы ликвидируем твои дела; тогда все эти христопродавцы поневоле пойдут на сделку, мы скупим все твои векселя, и ты выйдешь чист и свеж, как бутон, паче снега убедишься и вздохнешь накнец свободно. Вся штука в том, что умереть надо. Умри-ка и в самом деле денька этак через четыре!

Я гляжу, как шальной, то на того, то на другого, то на третьего.

-- Воля ваша, - говорю, - а только я ровно ничего не понимаю. Шутите вы надо мною, что ли?

-- Нет, - уверяют они, - мы тебе предлагаем это самым серьезным образом, как единственно возможный и даже выгодный для тебя исход.

-- Ну так вы, друзьы, извините, стаьо быть, с ума сошли!

-- Нет, - говорят, - пока еще, слава Богу, в здравом рассудке, а только сам ты видишь, что без твоей смерти кредиторы никак не согласятся покончить твои счеты за три тысячи.

-- Это-то конечно, это верно, - соглашаюсь я, - но только, черт возьми, неужели же мне ради удовлетворения шмулек и карапеток пулю в лоб себе пустить?!

-- Ну, вот уже и пулю!.. Зачем пулю?.. Тут пуля вовсе не требуется. Тебе, напротив, надо умереть, так сказать, законным порядком и на законном основании, как умирают все добропорядочные и благонамеренные люди, то есть сперва, значит, поболеть денька этак три, четыре, а там и скончаться.

Я и рукой махнул.

-- Нет, - говорю, - друзья, вы окончательно с ума сошли, и если у вас нет дял меня в запасе более умного совета, то прощайте!

-- Да ты постой, - говорят, - ты не кипятись, а выслушай сначала. Это вовсе не так глупо и не невозможно, как тебе кажется. Слушай, мог бы ты, например, вчера или сегшдня простудиться, схватить себе грипп, жабу, горячку там, что ли, воспаление или, наоборот, какую-нибудь подобную мерзость? Мог ли бы?.. Разве кто из нач застрахован от такой случайной напасти?

-- Ну, положим, мог бы, - говорю, - только что ж из этого?

-- А вот что: представь себе, что ты заболел, слег в постель и умер, лежишь на столе, а я, как власть полицейсвая, присутствую тут же для наблюдения за производством описи твоего имущества и между тем, под рукой, извещаю всех твоих кредиторов, вступаю с ними в соглашение, скупаю векселя, и вот, таким образом, пока ты будешь лежать кверху носом, мы обделаем твои дела, и тебе после того будет так легко, так легко..._жить на свете!

-- Ах, голова, голова! - корят они меня. - Нпужели все еще не понимаешь? Не о смерти - о жизни дело идет!.. Кто ж тебе запретит в тот же день воскреснуть? Как только последний вексель будет возвращен, ты и воскресай! Прямо так-таки и воспрянь перед всею компанией твоих кредиторов, к наивящему их ужасу.

-- Н-да, - говорю, - только ведь это обман выходит...

-- Зачем обман?.. Как это можно - обман?!.. Разве у тебя не могла буть летаргия? Помилуй, да это ни полковой, ни уездный врачи не откажутся засвидетельствовать. Летаргия дело весьма возможное. Они даже рады будут: во-первых, такой интересный случай в науке, а потом, кто ж не рад проучить хорошенько всех этих, общих наших, кровопийц, с которыми по закону, сам знаешь, ничрго ведь не поделаешь. К тому же весь свой долг ты выплачиваешь честно, даже с большими процентами, и только из само сохранения преддпринимаешь стратегический маневр, чтобы выпутаться из злостной ловушки, в которую тебя систематически затягивают.

Словом сказать, все доводы приятклей были убедительны и лены, как дважды два четыре. Я так и хватил себя по лбу.

-- Вот она, гениальная-то мысль! Умирать, - говорю, - умирать сию же минуту! Кладите меня на стол, надевайте саван, плачьте и рыддайте и зовите кредиторов. Кончено! Я умираю!

-- Погоди, - говорят, - не торопись. Побудь жив и здрав еще дня два: ведь ничего ж они с тобой в такой короткий срок не сделают! Поезжай-ка лучше на охоту. На охоте тебе разрешается схватить горячку, а по возвращении - прямо в постель, и тогда умирай себе с Богом на законном основании.

И действительно, так мы все и устроили. Поболтался я день в штабе, на другой день уехал с товарищем на охоту, на третий возвратился утром домой - и прямо в постель. Доктор ко мне ходит, наш полковой врач, добрейший Готлиб Христофорович - if так усердно навещает больного по два раза в день, и утром и весером; ставят перед ним каждый раз самовар и бутылку рому ямайского, которую он и усиживает в один визит "ганц аккуратиш". Ну, при этом, конечно, и приятели навещают, играют в карты, хотя и не без некоторого стеснения, так как всякий шум и громкие разговоры Готлиб Христофорович воспретил строжайшим образом. В Царских Колодцах меж тем слух пошел, что бедный Башибузук болен, лежит не вставая с постелт, страдает... Кредиторы, разумеется, тоже прослышали, являются один за другим узнать о здоровье, справиться, что и как - денщики, конечно, не допускают их: плох, мол, не тревожьте. Шмульки и карапетки только в затылках почесывают от раздумья: ну, как помрет, не ровен час? С чем тогда останемся?.. Призадумались-таки сильно. На следуюжий день толкуют в местечке, что больному еще хуже стало - вон и шторы в конах спущены, и соломки даже подсыпали перед домом на улице - шум-де чтобы не так беспокоил. Встречает Готлиба Христофоровича наш полковник, овведомляется обо мне; правда ли, что болезнь так серьезна? Хочу, мол, сам навестить больного. А Готлиб Христофорович ему на это: "Нет, полковник, не беспокойтесь; болезнь сама по себе вовсе не опасная - Morbus creditoris называется. Такою болезнью дай Бог и каждому захворать, с тем чтобы радикально вылечиться от затяжных и хронических debitionis centesimarum и прочего".

На третий день утром я наконец умираю. Подпудрили меня, чтобы побледнев казался, под глазами жженою пробкой темные круги вывели, положили на стол, покрыли всего простынею и на лицо набросили особую кисейку, а то неравно муха на нос сядет, усами пошевелишь - и весь эффект к черту! Притащили даже из лазаретной покойницкой три канделябра с восковыми свечами и поставили вокруг меня по порядку, как следует; зеркало белою салфеткой завесили, в комнате ладаном покурили; сожители по очереди псалтырь надо мною читают. Вот и друг - окружной приехал, а что до кредиторов, то их и извещать не требовалось: сами нагрянули, чуть лишь прослышали, что скончался... Стрят с кислыми рожами в прихожей да заглядывают в полураскрытую дверь: вишб, мол, аспид, околел и не расплатился... Пропали блестящие, лакомые надежды на десять тысяч!.. А я лежу, не шелохнусь и только думаю себе: "Господи, что же это будет, если мне теперь вдруг чихнуть захочется!.." Между тем слышк, окружной зовет кредиторов в комнату...

-- Вы, говорит, братцы, зачем это сюда пожаловали? Покойнику поклониться? Что ж, поклонитесь, дело хорошее. Жаль бедного, так неожиданно умер, и ничего, говорят, не осталось, кроме платья носильного да седельного прибора... Немного же вам в разверстку-то придется!

У тех рожи еще больше вытянулись.

-- Как, - возражают, - а три-то тысячи?

-- Какие такие?

-- А те, что с интенданта выиграл? Мы ведь слышали!

-- Мало ли какие слухи бывают! Выиграл-то, может быть, не он, а я, или его сожители, и мы же хотели за него расплатиться, но... сами вы тогда не пожелали. Теперь на себя пеняйте!

Взмолились к нему все шмульки и карапетки: нельзя ли де как-нибудь на трех тысячах покончить? Мы-де согласны и никаких более претензий иметь не будем; вот и векселя - нельзя ли кончать поскорее, хоть сию минуту, не доводя дела до описи и полицейско-судейской процедуры?

-- Я уж тут, братцы, сам ничего не могу! - возражает им окружной. - Разве что вот оба сожителя покойного пожелают как-нибудь кончить с вами... Вы уж теперь их просите, а я ни при чем!

Те чутть не в ноги моим сожителям, благодетелями называют, плачут, воздыхают. А я лежу себе неподвижно, бровью не поведу и только думаю: как бы не расхохотаться!..

Покончили наконец на трех тысячах; деньги - с рук на руки; векселя все до единого получили, торжественно разорвали, уничтожили, затем выпроводили из дому всех шмулек и каспарок с карапетками - и я воскрес!

На другой день был какой-то праздник; вечером на бульваре музыка играет, гулянье, народу пропасть, и я тоже присутствую, к несказанному общему изумлению! Поздравляют меня все с воскресением из мертвых - "вот, и раньше второго пришествия сподобились", - расспрашивают, хорошо ли на том свете, а кредиторы - Боже мой, если бы только можно было изобразить их отчаяние и злобу!..

-- Ну, - говорят, - больше мы вам ни одной копейки не поверим!

-- И отлично, голубчики, сделаете! - отвечаю им. - Лучше поблагодарим друг друга за науку. А что до меня, то я уж, конечно, ни за чем к вам не обращуся!

И таким-то образом с тех самых пор я твердо решил не делать больше никаких долгов, иначе как у приятелей на честное слово, ради маленькой перехватки; но векселей, расписок - никаких и никогда! Маленькая перехватка у приятеля - это ничего, это говеем другое дело: несколько рублей никогда не разорят. Будут у меня деньги - отдам, не будут - с меня не взыщут, простят, ізабудут по приятельству. Не так ли? И вот, потому-то, собственно, при выходе в отставку я и распродал все, что было у меня излишнего, дабы не обременять себя впредь ни долгами, ни имуществом! Одним словом, omnia mea mecum porto - и счастлив.

* * *



Имел Башибузук слабосоь не только говорить стишками, но и сочинять стишки, окончательно неудобные для печати. Из всех его собственных произведений цензура благопристойности может
Страница 55 из 68 Следующая страница