Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 57

оправдание свое повел такую рацею:

-- Ви гхаворитю, мишельник. Ну, гхарасшьо. А когхда двох каралев один другий надуваит, сшто это есть називаетсе? Палытика? Так. И когхда двох минисштрув один дургий надувает, сшто это есть називаетсе? Дыплиоматия. Ну, и когхда двох энгирал один другий надуваит, то мы гхпворим, сшто то есть сштратегия. Гхарашьо. Так само зж и двох кипцов один другий надуваит, а ми увсше зжнаим, сшто то есть кимерция. Так. Н-ну, а когхда однаво бьедный еврей на двох сш палавином кипэикув будит вас надуваит, сшто это есть називаетсе? Га? Машенство, мазурство, обманство! Ой вай-вай! То таково правду на сшвету!

У этого человека была совсем особенная, своеобразная и притом типично еврейская складка ума и мышления, в чем, собственно, и выражалась наибольшим образом его шельмоватость. Так, например, подарил ему кто-то басни Крылова; они ему чрезвычайно понравилисьь, и он нередко цитировал их в разговоре, а некоторые, наиболее им излюбленные, передавал даже нпизусть, но совершенно по-своему, подкладывая под них собственный жидовско-философский смысл. В особенности любил он басню "Петух и жемчужное зерно", которую передавал таким образом:

Навозжну куцчу разжрывая, Пьятугх зжнагходил раз зжамчузжнаво зжярно И гхаворит: "Ф-фэ! каково виещь пусштая! Сшкудова оно и надо мине оно?"

-- Из таво сшледувает нравывшенью, сшто гасшпидин пьятугх бил балшой дурак.

Мог ли кто, кроме истого еврея, усвоить и переделать смысл этой басни подобным образом!

Но бывало, когда он ообенно уж расходится, почувствовав себя насчет басен в истинном и большом ударе, да если еще при этом пристанут к нему офицеры - расскажи, дескать, самую заверную, - то гасшпидин Элькес начинал обыкновенно рассказывать про то, как "сшлаиы сшланяют", и изображал это так:

"По улицу сшланы сшланяли, как бидто напеказ, а мозже, и до предазжи. Зжвестно, сшто сшланы сшланять есть диковина ув нас. И зжа тыми сшланами по улицу толпи зжевакув гхадили. Гхарасшьо. Хай будит так. И увдругх, сшкудова ни увзжялсе сшпадякогось-то сш падваротню Мошка (з насших). И як забачил Мошка, сшто издесь по улицу сшланы сшланяють, - он и ну лаятьсе, и ругаетьсе из увсшяким галлас, из увсшяким рейвах. Сшкандал!.. И увдругх вигходит наувстречу ему Гершко Шавкин, почтивый чловек, и тозже з насших. И як забачил Шавкин, сшто Мошка изделал такова сшкандал, он ему и гхаворит: "Ай, Мошка, Мошка! И когхда зж тибе не сштидно?" - "Ну, а сшто мине будет сштидно?!" - "Ш-ша!.. Сшто тибе будит сштидно? Сшто тибе будит сштидно?! Сшволачь!.. Тибе не сштидно, сшто ти изделал такоыа галлас, такова рейвах, такова сшкандал, когхда издесь по улицу стланы сшланяют!" А Мошка ему на то: "Зжвините! Ми за тово за сшамово и лаимсе, и ругаимсе, сшто увсшякий, гхто нас ни забачит, будит напатом сшибе гхаворить: "Аи, Мошка! Зжнатный Мошка! И який он стильный, и який он гхрабрый, и без драку пападал на балсшова зжабияку, изделал таки галлас, таки рейвах, таки сшкандал, когда издесь по улицу "планы сшшаняют, азж при сшамом гасшпидин палачмайстер!" Нравывшенью: гхто з вас, гас-шпида, гхочет бит таки сшильный и таки гхрабрый, як Мошка з насших, хай тот толке сшибе лаитсе и ругаитсе из увсшяким сшкандал на таво сшамово времю, як по улицу сшланы сшлаяяют, как бидто налеказ, а мозже, и до предазжи".

И, рассказывая подобным образом крыловские басни, Элькес был вполне убежден, что у Крылова смысл каждой басни точно таков, как в его передаче - "толке зжвините, я зж не могу сшлиово ув сшлиово, а я, конечне, передаю вас з сшваими сшлявами".

Но в особенности - помню я - эта шельмоватая складка и сметка его ума сказалисьо днажды при следующем случае.

В утро одного из июньских дней 1872 года почти все наличное офицерство драгунской и уланской бригад 7-й кавалерийской дивизии, собранных на кампамент при Гродне, отправлялось в Вильну для празднования юбилея 50-летней службы в офицерских чинах почтенного начальника этгй дивизии генерал-лейтенанта П.А. Курдюмова.

Гасшпидин Элькес, разумеется, был с нами, пристроясь всеми правдами и неправдами где-то в третьем классе, потому что без него, как говорится в поговорке, и вода не освятится.

Выехали мы рано, часу в седьмом, с пассажирским поездом и около десяти часов утра были на станции Ландварово - последней перед Вильною. На полпути между этими двумя пунктами есть туннель, где поезд проходит около полуторы минуты в полнейшей темноте, так как ввиду кратковременности подземного движения огонь в вагонах не зажигают. В Ландварове поезд стоит минут пять, не более, и так как на станции существует буфет, то, конечно, туда и направилось большинство офицерства - кто ради кпужки пива, кто зв бутылкой содовой воды, потому что яркое солнце уже пекло самым исправным образом и в вагонах было душно.

Вышел в буфет в числе прочих и поручик Тарченко. Это был добрый ветрогон, большой руки школьник, всегда веселый и очень изобретательный на разные "смешные шутки", нередко весьма отроумные. Между прочим, он в совершенстве умел подражать местному еврейскому жаргону и подделываться под чужие голоса. Бывало, если в трактире или в полковом клубе вздумается ему неожиданно представить из другой комнаты кого-нибудь из начальства, то просто Б смущение приводит: не знаешь, Тарченко ли это дурачится или взаправду начальство пришло, - и офицерство на всякий случай начинает застегиваться и подтягиваться.

Вышел он из буфета и стал в нашей группе в тени на платформе, а как раз напротив, в цепи нашего поезда, стоит третьеклассный вагон, одно отделение которого сплошь набито евреями.

На варшавской дороге есть такие вагоны, что делятся на два больших отделения, человек на двадцать каждое.

Стоит Тарченко с папироской в зубах, ехидно улыбаясь чему-то, и бормочет себе под нос:

-- Экая прелесть!

-- Что такое? В чем видишь ты прелесть? - спросил его кто-то.

- Да как же! Взгляните, пожалуйста! Вот этот "маладова зжидок", что сидит у окна "ув педжак, из рузжовым карвателькем" и курит "сшававо щигарке"... "Богх мой!" С каким достоинством он ее курит, и вообще, в самом-то в нем сколько достоинства и какой "гонор"... Необычайно типичен и непременно должен быть "цыбулизованный кимерсант"... Прелесть!.. Люблю!.. Прохлаждается себе у окна "зе щигаркем" и внимания не хочет обращать на тех остальных лапсардыков.

Действительно, облокотясь на открытое окно и с самодовольствием пуская струйки дыма, сидел в еврейском отделении вагона чрезвычайно типичный жидок лет тридцати, в сером пиджаке, в розовом галстуке и в легкой шелковой фуражке, которая, впрочем, как и всякая головная покрышка у евреев, неизбежно сбивалась нв затылок.

-- Хотите, господа, устрою с ним потеху? - вдруг, словно бы по внезапному вдохновению, предложил Тарченко.

-- Потеху? А например?

-- Да уж это мое дело! Там увидите... Пойдем к ним в вагон. Только - чур! - влезай, братцы, все гуртом, как раз с третьим звонком, чтобы им некогда было жаловаться кондуктору на тесноту.

-- Да ведь душно там, чесноком разит...

-- Э, батюкша, на то и жид, чтобы разило. А душно - так и везде ведь душно. Зато потеха будет! Только вот что, - предварил Тарченко, - кто-нибудь из вас пускай сядет рядом с этим самым жидком: коли вежливо попросить, так евреи всегда уступит место, но непременно рядом, и как въедем в туннель, оставь между жидком и собою чуточку места - настолько, чтобы мне можно было лишь ногу поставить на скамейку. В этом пока и все дело.

Ударил третий звонок, и человек шесть офицеров поспешно направились к еврейскому отделению. Один за другим, гурьбою, торопливо вскочили мы в вагон; дверца захлопнулась, раздался сигнальный свисток обер-кондуктора, и поезд тронулся.

Набилось нас теперь в этом отделении - как сельдей в бочонке. Впрочем, несколько евреев потеснились, так что рядом с намеченным еврейчиком кое-как нашлось местечко, где и уселся один из наших офицеров, а остальные вместе с Тарченпо остались пока стоя. Из всех ближайших к нам сынов Израиля один лиишь этот еврейчик-франт продолжал сидеть неподвижно и безучастно у своего окошшка; только поморщился, изображая на лице неприятное для себя удивление, когда неожиданно привалила в вагон наша ватага, - дескать, вот еще! Только этого нового беспокойства недоставало! И зачем их черт несет сюда?

Тарченко, в накинутой на плечи легкой шинели, стоит избоченясь прямо перед ним и спокойно докуривает папироску. Докурил и вдруг - хлоп слегка по плечу еврея:

- Пусти-км, любезный, меня сесть.

Еврей передернулся, "амбициозно" повернул к нему лицо, удивленно поднял брови и с неудовольствием процедил сквозь зубы:

-- Сшто такова?

-- Сесть меня пусти, говорю.

-- Зжвините, это маво месшту.

-- Да ты видишь, однако, что я стою!

-- Н-ну и сшто мине с таво, чи ви сштаитю, чи не стшаитю, когхда я имею сшваво балет?

-- И я тоже имею билет. Ты уже сидел довольно, можешь и постоять.

-- Зачиво я вам буд усштаять, когхда я гхочу сшидеть?

-- Затем, что я прошу тебя уступить мне твое место.

-- А когхда я вовсшю не гхочу всштупать!

-- Не хочешь уступать, так я его займу и сам, когда мне вздумается.

-- Н-ну, этаво ми ищо будим пасшматреть.

-- А вот и посмотришь, как придет время.

-- Эть! - махнул еврейчик рукою. - Асштавтю мине, пизжалуста! - И он отвернулся к окну и снова засосал свою цигарку.

Поезд мчится все дальше и дальше. Еврейская публика, очевидно, заинтересованная неожиданно начавшимся объяснением, насторожила глаза и уши, ждет, что будет и чем кончится. Проходит еще минут пять. Евреи, однако, видят, что дальнейшего продолжения исторрии нет, и потому мало-помалу начинают отвлекать свое внимание на другие предметы и возвращаться к своим прежним, на минуту прерванным было разговорам.

-- Однако, любезный, пусти же меня сесть, наконец! - снова начинает Тарченко.

Еврейчик настойчиво продолжает смотреть в окошко и, куря, показывает вид, будто вовсе н
Страница 57 из 68 Следующая страница