Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 58

е замечает обращенной к нему фразы.

-- Слышишь ли, тебе говорят! Я сесть хочу! - уже несколько настойчивее продолжает Тарченко.

Еврей усиленно стараеттся показать вид, что не обращает на него внимания. Тарченко снова дотрагивается слегка до его плеча.

-- Н-ну, и сшто ви до мине чапляетесь! - с досадой огрызнулся тот, наконец-то поворотив голову. - Я взже сшказал маво решенью и болш не зжелаю!

-- Да ведь ты видишь, что офицер стоит, ты бы из вежливости...

-- Сшто мине с таво, сшто афицер! Зжвините, я и сшам в сшибе таково зэке афицер!.. Я пассажир... Я сшам кипец на второва гильдию з Бялысшток... Ми тозже зжнаим перадок!.. И когхда ви гхочите до мине чаплятьсе, я буду претесштовать... Я претесштую... Зжвините, я претесштую... Я буду, накынец, кандыктор зжвать!

-- И я позову кондуктора.

-- Я буду писшать ув зжалобнаво кнышка!

-- И я в незлобную книгу напишу. Так и напишв, что такой-то купец заставил меня простоять перед собою целую станцию. Вот и будем вместе писать - ты свое, а я свое. Я тебе скажу мою фамилию, а ты мне свою скажи - познакомимся кстати.

--Зжвините: сшто ви мине увше "ти" да "ти"!.. Мине ищо ув сшвету "ти" не гхаворил... Мине сшам палацмайсштер ув Бялышток "ти" не гхаворит, сшам гибернатыр не гхаворит... Зжвините! Ми аймеим сшваво бакалейна ляфка, и нас очин дазже даволна зжнают.

И еврей с гордо-недовольным видом опять отворачивается к окошку. Остальная публика снова насторожила уши и начинает шушукаться между собою. Заметно, что она очень недовольна и осторожно, искоса посматгивает на офицеров. Между тем амбиуиозный еврейчик, дабы показать, что он окончательно ни на кого и ни на что не обращает внимания, принимается, глядя в окошко, напевать вполголоса, и притом, кажись, нарочно по-русски, для доказательства нам своей образованеости:

-- Толке сштанит ешмаркатьсе немнозжка. Буду зждать, не дрягнет ли ув зжванок...

-- Господин купец, я вам буду говорить "вы", только пустите меня на ваше место.

Тот продолжает, словно бы и не слышит:

-- Пригхади, маво милый акрошка, Пригхади, пасшиди вечерок.

-- Господин купец второй гильдии! Я вам предлагаю очень выгодное условие...

-- И я сштану тусшить ва зжеркалу сшвечу, Ув камин много дрови сшпалю.

-- Но, наконец, черт возьми, это мне надоедать начинает!

-- И я сштану сшлюсшить васшово периятеого разжгевору, Биз катораво я просшта зжить не в сшасштаянью!

Как раз в эту самую минуту поезд влетает в туннель. Тарченко, пока еще есть слабый отблеск дневного света, спешно ставит правую ногу на скамейку между поющим еврейчиком и его соседом-офицером, а затем через мгновение нас окончательно облекает тьма кромешная, в которой, как ни напрягай зрение, ровно ничего не увидишь.

-- Так ты не хочешь, черт возьми, уступить мне место?! - вдруг раздается громко и грозно в этой тьме голос Тарченки, заглушающий грохот поезда. - Не хочешь? Не хочешь?! Ну, так вот же тебе! - И вместе с этим словом резко раздается звук, поразительно похожий на пощечину, вслед за которым в тот же миг слышится соввершенно еврейский крик, напоминающий голос амбициозного еврейчика:

-- Уй!.. Вай-мир!.. Сшто таково?!.. За чиво?!..

-- Хлясть! - раздается вторично звук пощечины, и за ним мерно следует ряд подобных же ударов.

Голоса Тарченки не слыхать, но зато все громче и громче вслед за каждым ударом раздаются завывающие, неистовые вопли и восклицания еврейского голоса:

-- Ой-вай! Ой-вай!.. Претесштую!.. Я не пазжволю!.. Я кипец!..

Кандыктор!.. Кандукто-о-о-р!!!

-- Тарченко! Что ты делаешь!.. Безумный! Перестань, ради Бога! - в смятении и с криком бросились к нему взволнованные товарищи, стараясь схватитл его руки и оттащить от еврея, как вдруг, к удивлению, замечают, что Тарченко преспокойно стоит на своем месте и только звонко колотит ладонями по колену своей собственной ноги, поставленной на скамейку,-причем сам же испускает все эти вопли, в совершенстве переняв не только произношение, но даже ссмый звук, самый характер гоолса именно того еврея, что сидел у окошка. При этой мистификации, мы все разразились невольным хохотом, а между тем в кромешной тьме вагона раздаются все те же вопли:

-- Кандыктор!.. Кандыктор!.. Ой, аброх цу мирр!.. Гевалт! Гевалт!.. Каравул!.. Ратуйце, Панове! Ратуйце!.. Каравул!!

Но вот поезд вылетел из туннеля, и вагон моментально наполнился ярким светом солнечного утра. Стоит паш Тарченко, как и прежде, избоченясь перед еврейчиком, а еврейчик как ни в чем не бывало продолжает смотреть в окно, любуясь на окружающую природу, и преспокойнейшим образом потягивает "сшваво щигарке".

Но тут все, что было в вагоне есрейского, все это в ужасе немого негодования поднялось с мест и, любопытно вытянув вперед свои шеи, носы и лица, устремило взоры выпученных глаз на амбициозного жидка и на нашего Тарченку. Между этими всеми гершками, ицками, шмулями, шлиомами, борухами и лайзерами пошел глухой совещательный "галлас", ропот смущения и негодования. А белостокский еврейчик, как будто не замечая всей этой сенсации в среде своих единоплеменников, преспокойно продолжает наслаждаться воздухом и "щигаркем". Наконец один из евреев, похрабрее и поавторитетнее прочих, перегибается корпусом через высокую спинку скамейки и обращается к "потерпрвшему" с запросом:

-- Мойше! Чи тибе зжбиле?

-- Як то? - отрывается еврейчик от окгшка, с недоумением похлопывая глазами, словно бы и не понимает, о чем его спрашивают.

-- Я казжу, тибе зжбили? - вразумительнее и настойчивее повторяет вьпрошающий - дескать, ты пойми, как важен с твоей стороны утвердительный ответ и что из него воспоследует.

-- Мине?! - отрицательно подымает Мойша к лицу свои руки. - Мине?!.. Пфсс! Гхто мине зжбил?

-- Як то - гхто? Зжвестно гхто! Афицеры тибе зжбили!

-- Афицеры?.. Мине??.. Пфсс!.. Альбо зж я вем?.. То, мозже, они сшами мендзы собой билисе!.. Сгпто я зжнаю!

-- Як мендзы собой?.. Як то мендзы собой?! - вдруг загалдело уже несколько еврейских голосов. - Когхда зж ми не сшлюхали зе сшваими угжами?.. Мендзы собой билисе, а по еврейсшку кршичали?.. Уй, какова пасшкудства!.. Тибе зжбили, а ти сшам засштупаешьсе! А ищо кипец?.. Сшволачь ти, сшволачь! Шлимезальник, шлемигиль, а не кипец!

-- Гхто сшволачь? - взбеленился и вскочил, как ошпаренный, амбициозный еврейчик. - Я сшволачь?.. Бусь загст ду ден да цу?.. Бин игх сшволачь?! Бинг игх а-шлемигиль?! Ти мине сшмель при благородным людям таково сшлиова гхаворить!.. Ширлатан! Пасшкудник!.. Голем, шойте, баал-бейс! Ша ти сшволачь! Бала-гуле, хабор!

И между евреями горячо начинается взаимная пееребранка, которая с каждою минутою разгорается все больше и больше; голоса и мнения разделились: одни вступаютвф за Мойшу, а другие, раздраженные таким заступничеством, еще с большим азартом нападают и на Мойшу, и на его сторонников; жестикуляция и брань становятся все горячее, все порывистее, все оскорбительнее; слова со всех сторон трещат и сыплются, как горох, - того и гляди, вот-вот сейчас делод ойдет до взаимной баталии между всполошившимися евреями... Офицеры остаются совершенно в стороне, совсем позабытые расходившимися спорщиками, и молча созерцают всю эту историю. Поезд наконец останавливается на Виленской станции - вагонная дверцца растворяется, и все эти почтенные гершки, шмульки, шлиомки, а с ними и сам Мойше кубарем выкатываются на платформу, азартно вцепившись друг в друга: кто в бороду, кто в пейсы, кто за швиорот, - гвалт и галлас между ними ужасный; навалились они все друг на друга в одну общую кучу и барахтаютс в ней между собою, тузя один другого чем и как попало и уже не разбирая, кто за кого и кому от кого достается в этой ожесточенной трепке... Жандармы кидаются разнимать жидовскую свалку. Тут же откуда ни возьмись и наш господин Элькес: успел прибежать на шум из какого-то дальнего вагона и, пронырливо тыча свой нос туда и сюда, допытываетсф у офицеорв:

-- Сшто такова? Сшто сшлючилосе?.. Какова делу? Зачиво такова сшкандал?

-- Ладно, - говорят ему, - узнаешь после. Потом расскажем. Беги лучше нанимай извозчиков, пока другие не расхватали.

Приезжаем в Европейскую гостиницу, что на Немецкой улице, где надо было всем нам поскорее переодеться в полную парадную форму, чтобы ехать на квартиру начальника дивизии с поздравлением. Элькесу при этом, конечно, немало работы: тому ляжунку пригнать, этому этишкет укоротить, здесь подшить, там приметать; но, несмотря на полные руки работы, никак не может он заняться своим делом как следупт: все беспокоит его любопытство узнать, что такое случилось у евреев на платфррме. Из-за чего это они подняли между собой "такова балсшова драку и гхто был найпервсший и найболсший зжабияку"?

Рассказали мы ему наконец, в чм дело и что за причина.

Элькес только головою тряхнул далеко не одобрительным образом.

-- Этаво и зжначит, заувешем вигходит по сшправедливосштю, сшто он достал сшибе такова тукманке, - высказался наконец наш "первилегированный" портной, - бо так ему и надо!..

-- Это почему "так надо"? - с удивлением спросили мв Элькеса.

-- Бо он, зжвините мине, а толке я так сшабе думаж, сшто он ув сшамово делу не еврей, а сшволачь. Бо каб он бул правдзивый еврей, он би изделал не так!.. Ниет! Он би изделал заувсшем не так!

-- А как жп, по-твоему, следовало ему сделать? Как бы ты сам поступил на его месте?

-- Ого!.. Каб я бил на его месшту, я би... Тц!.. Я би, зжвините, изделал от так: як тыи евреи сшпытали ув мине: "Мойте, чи тибе зжбили?" - то я би адвечал: "Так, мине зжбили". Н-ну, а и сшто напатом?..Напатом зайчас палычия, жиндарми, претакол - сштолке сшвидетелюв, зайчас до маравая сшюдья, зайчас цалый гисшториум, сшкандал, сшлюд, публичне разгеворы, гизжеты, карресшпанденцы - уй, вай! Хай им черт!.. Тут такова гисштория - а ввм тым часом надо на юбалей, до начельнык дывизиум, и тамзже увсше началсштво, сшам энгирал-гибернатыр, банкет и
Страница 58 из 68 Следующая страница