Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 64

Эта особа - невеста моего однополчанина; не сегодня завтра она будет принадлежать к числу дам нашего полка; она и теперь уже не чужая полку в качестве невесты нашего товарища; а потому в отсутствии ее жениха я, как его товарищ, имею полное право зажать вам рот, милостивый государь. И я попрошу вас отказаться от ваших слов и ниге, никогда не повторять того, что вы позволили себе сказать мне. Понимаете-с?

-- Вы слишком строги и слишком требовательны, - возразил помещик, пренебрежительно и полунасмешливо выдвигая нижнюю губу и явно показывая тем задетую "амбицию", - и притом... притом же я нахожу, что с вашей стороны все это не более как семейное донкихотство.

Но едва сказал он это, как сковородка с селянкой полетела его физиономию. Раздался крик испуга и боли.

Мирные обитатели, заседавшие в этой комнате, повскакивали с мест и засуетились. Уланы, с киями в руках, повысыпали в дверь из смежной комнаты - узнать и взглянуть, что тут случилось. И предстало им зрелище фатоватого помещика, в конец растерянного и обильно облитого соком московской селянки, с кусками капусты и мяса на платье, на лице и в прическе.

Буянов, как ни в чем не бывало, спокойно сидел на своем месте, подперев подбородок руками, и только к половому обратился:

-- Подайте мне новую порцию селянки!

Последствием такого неожиданного казуса была новая дуэль - и адъютант отвел корнета Буянова на полковую гауптвахту. Предупредить пистолетную расправу не было никакой возможности: все проиашествие случилось слишком явно и получило большую огласку.

Через три месяца Буянов снова надел солдатскую сермягу. Его упрятали в один из драгунских полков.

И снова пошло у него то же педантическое отправление своих обязанностей: чистка и уборка коня и сбруи, спанье на конюшне, вставание раньше петухов, дежурство по целым суткам на линейке, несмотря ни на жестокую стужу, ни на осеннюю слякоть и сырость, ни на июльский удушающий зной. Целые три года Буянов примерно нес солдатскую службу с одною мыслью, что, как только произведут его в прапорщики, так тотчас он подаст перевод в N-ский уланский полк. "Я не от мира сего, драгунского, - писал он к старым товарищам, - я здесь только временный гость. В драгунах остается одно мое бренное тело, но дух мой с вами".

Наконец-то, на четвертом году службы, его опять произвели в офицеры - и опять подал он перевод в N-ский уланский полк.

Тут бы, казалось, теперь-то и служить Буянову, наученному двукратным опытом, во что обходится щекотливость к чести полка, но к числу наиболее выдающихся буяновских качеств относится полная неисправимость как в недостатках, так и в достоинстваъ. Буянов, например, был великодушен - и потому его надувал всякий, кто только хотел. Он не умел отказывать просящему.

-- Буянов, у тебя есть деньги? - бывало, спросит его кто-нибудь из товарищей.

-- Есть. А что?

-- Да так... Сколько у тебя денег?

--- Да не особенно тово... десятка два рублишек найдется.

-- И тебе они нужны?

-- Немножко нужны.

-- Да зачем тебе деньги? Это вовсе нейдет к тебе! Ей-богу! Деньги тебе не к лицу.

-- Нельзя, брат, и без оных: чаю-сахару закупить да билетов взять на месяц у кухмистера - вот и все.

-- А я у тебя хотел было денег взять.

-- Что ж, бери, с удовольствием! Сколько тебе?

-- Да надо шестьдесят.

-- Ну, шестьдесят нету. Возьми двадцать.

-- А сам-то с чем останешься? Ведь это последние?

-- Ничего, как-нибудь выкрутимся!.. Бог не выдаст, свинья не съест. А тебе непременно шестьдесят нужно? Не менее?

-- Никак не менее.

-- Гм!.. Ну, постой, сейчас поправим дело. Эй, Огнев! Позови сюда закладчика Шмура. Живее!

И денщик Огнев бежит за Шмуром.

-- Что ты хочешь делать, Буянов?

-- Часы заложить... да вот пальто липшее, пожалуй.

-- Это для чего же?

-- Да ведь тебе деньги нужны?

-- Ха, ха, ха!.. Я пошутил только... хотел удостовериться, всегда ли твой карман играет роль всеобщей кассы; а мне, в сущности, не нужно.

Буянов хмурится.

-- Так что же, черт возьми! Что я тебе, кукла или шут гороховый дался, чтобы ты надо мной шутки шутить вздумал! - с неудовольствием ворчит он.

-- Да я по-товарищески...

-- Гм... по-товарищески!.. Ты по-товарищески что-нибудь умнее выдумал бы, чем шуить-то надо мною.

-- Ну, не сепдись, Буянов! Я только так! Нехорошо сердиться.

-- Да я не сержусь... Я ничего... Ну, что ж, выпьем, что ли?

-- Можно.

-- Ну и прекрасно! Вот умные-то речи и слышать приятно. Невмени, Господи, во грех младенцу твшему Аполлонию!

И опрокидывалась "рюмка примирения".

А сколько раз надували его жидки и всевозможные проходимцы и проходимки, прикидывавшиеся убогими, погорелыми, голодными, безместными, - этому он даже и счет потерял. Даст, бывало, какому-нибудь просящему пройдохе, епределится, что называется, последним рублишкой, а потом вдруг и скажет:

-- А ведь, пожалуй, надул, подлец!

-- И наверное, надул1 - подтвердит ему кто-нибудь из присутствующих: - У него и рожа-то такая.

-- Ну, по роже не суди. Рожи всякие бывают: и косая, и прямая - обе есть хотят.

-- А все-таки надул! - поддразнивают Буянова.

-- Гм... Надул... А черт его знает, может, и не надул... Может, и в самом деле нужда человеку. Просит, стало быть, нужно. Ну, и конец тому делу!

А уж о том, чтобы выручить товарища, и зачастую в ущерб самому себе, нечего и говорить. С ним по поводу разных выручек разные курьезы случались, в числе которых, между прочим, происшествия с лядункой и с пожарной кишкой.

Происшествие с лядункой состояло в том, что у одного из товарищей Буянова, с которым он сожительствовал на квартире, перед самым смотром пропала вдруг лядунка. Искали, искали, всю квартиру перешарили - нет как нет лядуннки, словно в воду канула. Буянов, недолго думая, великодушно отдает ему свою сбственную, а сам выезжает в строй без лядунки.

-- Гтсподин корнет, где ваша лядунка? - грозно вопрошает его производящее смотр начальство.

-- Тут недалеко, по соседству, ваше превосходительство, в экстренном отпуску находится, - отвечаат Буянов, ловко отдавая салют своей саблей.

-- Извольте отправляться на месяц на гауптвахту!

-- Слушаю, ваше превосходительство.

И Буянов высиживает свой термин на полковой гауптвахте.

Но едва успели его выпустить из-под ареста, как случилось происшествие с пожарной кишкой.

В городе N, где расположен был полковой штаб и где население более чем на две трети состоит из евреев, случился вдруг пожар. Живо пошел трещать и свистать огонь по жиденьким, скученным, закоулочным еврейским постройкам. Буянов одним из первых пррилетел на место пожара. Он то и дело кидался в лачуги, спасал пожитки погорельцев, тушил, заливал, работал и багром, и топором и вообще выказывал деятельность необычайную, изумительную. Пожарная работа была одной из любимейших сфер его деятельности, и он сам называл себя "большим любителем пожаров". Приехала наконец пожарная команда, - Буянов и с нею действовал: направлял кишку, до седьмого пота работал около насоса, накачивая воду, и ушел с места тогда только, как заливались последние дымящиеся головни, - ушел, перепачканный сажей, залитый водой, оборванный, усталуй и голодный, но как нельзя более довольны своей деятельностью.

Вдруг на другой день получается в штабе бумага, в которой значится, что "полицейское управление города N, оьдавая вполне заслуженную дань признательности N-ского уланского полка корнету Буянову за оказанное им энергическое содействие пожарной команде, вместе с сим имеет честь объяснить, что вследствие чрезмерно энергического усердия к делу корнета Буянова пожарная кишка в нескольких местах оказалась порванной, насос же - испорченным; а посему полицейское управление покорнейше проист, дабы было сделано достодолжное распоряжение, ввиду соблюдения казенного интереса, о взыскании с корнета Буянова 83 рублей и 3/4 копейки серебром на покрытие ущерба, коему подверглись означенный пожарный насос совокупно с кишкою".

И Буянов - хочешь не хочешь - поплатился за кишку, или, пожалуй, за собственное великодушие и усердие, почти всем своим третным жалованьем. И подобные-то казусы случались с ним чуть не на каждом шагу.

Я уже сказал, что к числу самых достопримечательных качеств Буянова относится полнейшая неисправимость как в достоинствах, так и в недостатках. Поэтому Буянов опять-таки недолго наслужил в N-ском уланском полку.

Перевели его в полк в начале мая, а в начале августа уланская бригада выступила в осенний кампамент. Сбор назначен был в окрестностях одногт сквернейшего местечка, населенного опять-таки по преимуществу жидами. В самом местечке стали штабы обоих полков и расположилось от каждого полка по одному эскадрону, а остальные эскадроны разбросалсиь в окружности по соседним деневням. Буянов заняо себе квартиру в самомм естечке. Все, что только можно занять под жилье, было уже здесь занято, а потому квартира Буянова мшгла назваться квартирой в одном лишь метафорическом смысле. Он поместился на сорном еврейском дворе в узеньком и тесном срубике без крыши, роль которой играли еловые и ольховые ветви, накиданные на потолочные поперечины. Эти срубики служат для зажиточных евреев местом времяпровождения в дни осенних праздников, известных под именем "кучек" и устаноуленных в воспоминание сорокалетних странствии по пустыне Синайской.

И вот в одной из таких "кучек" и поместился корнет Буянов. Кое-как приладили ему дверь и оконце, кое-как набросали на потолок доски, какие случились в хозяйстве под рукой, да накидали на доски несколько ветвей. В дождик хоть и капало сверху, но все же это была квартира. Поставил Буянов себе тут походную кровать, завесил одну стену ковром, на котором красовались у него две сабли, кобура с револьвером, мундштук с уздечкой, и тут же на гвозде торчала черная вице-шапка. В углу стоял уютный похо
Страница 64 из 68 Следующая страница