Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни Страница 9

... вся нога... по колено... и в суставе... и в ступне, и в голени... все больно...

Вахмистр сделал попытку стянуть с него сапог.

-- Ой!.. -- завопил несчастный благим матом. - Не мучайте, Христа ради!.. Оставьте!.. Аж дотронуться мочи нет!

-- На лошадь сесть можешь?

-- Не знаю... Попробуйте... помогите... авось-либо...

Его осторожно поднесли к коню и подсадили. Но, перенося через седло ногу, он вдруг закачался в воздухе и бессильно, почти без чувств, рухнулся на руки поддерживавших его товарищей.

Те снова отнесли его несколько в сторону и положрли наземь.

Я с тоской огляеулся вокруг и пожал плечами: помощи никакой и ниоткуда!

-- Что ж теперь делать?

-- Н-да-с!.. Вот он, заяц-то, ваше благородие! - с видом укора к моему неверию заметил старый Скляров. - Это он! Все он, проклятый!.. Уж это поверьте!.. Наша примета солдатская не мимо идет!

-- Да уж это никто, как заяц!.. Это так!., это верно! - качая головами, толковали между собой солдатики.

Заяц ли, не заяц, а делу все-таки было не легче от того. Куда мы теперь денемся с этим несчастным Катиным? Очевидно, нога егл была переломлена. Споткнувшаяся и подскользнувшаяся лошадь грохнулась всей своей тяжестью наземь. Закоченелая рука всадника не могла быть чувствительна к поводу и потому не успела вовремя поддержать его, а затем нога его очутилась голенью над узкой канавкой, а носком в стремени, на краю ее, и от силы удара хрустнула и слшмалась, не выдержав напора всей массы лошадиного тела; да, кроме того, в суставе, отделяющем ступню от голени, мог быть еще и вывих - что действительно и оказалось впоследствии. Продолжать путь на коне он уже не мог никоим образом.

"Господи, и дернуло же меня, словно бы нарочно, словно бы на зло, услать вперед свою бричку! - с болью в душе думалось мне. - Хоть бы подъехал кто-нибудь на наше счастье!" Послать бы куда за подводой - но куда пошлешь? - по сторонам ни единой деревушки, ни единой хатки нигде не видать: во все концы, куда ни глянь, - одна голая равнина, одни поля и поля бесконечные... От Капцовщизны отошли уже верст шесть, до Индурыы остается еще верст восемь по крайней мере. Да и пока доедет посланный - а по такой доооге много ли ускачешь! - пока приведет он подводу, сколько эро времени пройдет?!. Как быть-то тут!..

Я глянул вдоль по дороге вперед, глянул назад - не видать ли где какого-нибудь воза? Никого и ничего не видно. А несчастный между тем сильно страдает. Молчит, крепится, не хочет выказать перед товарищами всей силы своей боли, но по лицу, по скуловым мускулам, по сведенным челюстям видно, каково ему в эту минуту!.. Лицо его совсем побледнело, и все тело, бессильно растянувшееся на земле, колотила нервная лихорадочная дрожь. д тут еще этот ветер проклятый, эти взмёты холодного, сыпучего снега!.. Чтобы хоть сколько-нибудь защитить его от ветра, я приказал плотней и гуще сдвинуть вокруг него лошадей: все же как будто меньше чуточку продувает. Эскадронный Шарик, словно бы тоже понимая в чем дело, вдруг приомлк и присел над лежащим солдатом и как-то пытливо засматривал в глаза то Катину, то окружающим его людям. И сидит себе этот Шарик такой грустный и озябший; хвостишко поджал под себя, сам весь трясется, а ветер взбымает ему шерсть на загривке...

Прошло около получаса. Погода не унимается нисколько - и эскадрон понуро стоит себе середь чистого поля. Люди начинают уже озябать весьма и весьма чувствительным образом. И махание руками, и потаптывание хоть и помогают, но уже очень мало. До которых же пор стоять-то! Я решился наконец на крайнюю меру, приказал привести одну из заводных лошадей и сблизить ее с конем Катина посредством связанных поводьев; затем велел достать три чумбура, чтобы из двух устроить род переплета между седлами сближенных коней, закрепив узлами у четырех лу, а третьим привязать больного к этим наскоро импровизованным носилкам, на которые придется положить его поперек обоих седел. Хоть и очень неудобно, да все же лучше, чем лежать ему беспомощно под вьюгой в поле.

Люди приступили уже к работе, как вдруг - гляжу - сзади приближается к нам издали чро-то вроде тележки или повозки.

- Слава тебе Господи! - обрадовались солдаты. - Несет Бог кого-то.

Вскоре подъехал на паре сытых лошадок в легонькой нетычанке какой-тр пан, вроде шляхтича-арендаттра, с усами и узенькой полоской бакенбард, спускающихся под горло, в картузе и синей бекеше со шнурами на груди - одним словом, целтный тип зажиточного шляхтича-арендатора.

Мы остановили его.

-- Чьто вам вгодно? - спросил он, оглядывая меня и людей: каким-то неровным взглядом, в котором отражались и недоумение, и некоторая доза трусливого замешательства, что вот, мол, зачем и для чего это остановили его вдруг "москевськи жолнержи", а вместе с тем и недовольство на нас за эту остановку.

-- Вы куда едете? - спросил я в том предположении, чтобы попросить его довезти больного.

-- А на цо то пану капитану?

-- Да вот - несчастье у нас случилось: лошадь упала и солдат ногу, кажись, сломал, будьте так добры - уделите ему место в вашей нетычанке! Тем более, если вам по пути с нами... мы на Индуру идем.

Родовитый шляхтич, услыхав мой тон, в котором не было ничего ни грозного, ни насильственного, ни начальственного, а была одна только просьба, искавшая у него лишь человеческого сострадмния и помощи, вдруг изменил замешательное выражение своих глаз и лица, придав им самоуверенное спокойствие с чувством сознания собственного досьоинства.

- Мне не по пктю з вами, - коротко и сухо ответил он, - бо я спешу до дому, у свой фольварк.

И он дернул вожжами.

-- Постойте!., одну минуту! - вскричал я, ухватившись за борт нетычанки. - Я вам заплачу за эту услугу... Сколько вы возьмете до Индуры?

-- Звыните, я не фурман какой-небудь! - с гордостью и сухо ответил пан.

-- Я обращаюсь к вам не как к фурману, а как к человеку, и за то время, которое мы отымем у вас, я предьагаю вознаграждение... Ведь тут пустячное расстояние - всего каких-нибудь восемь верст... Угодно вам за это получить три целковых?

-- Аль бо ж... я вже имрл честь доложить господыну капитану, чьто я не звощык.

-- Я обращаюсь к чувству вашего сострадания... взгляните на этого несчастного...

-- Н-ну, то й чьто ж мне до тего?! Он для мне ни сват, а ни брат... и к тому ж у мне свой интерес есть... Звыните, не могу служить вам!

И он энергически хлестнул вожжами по своим лошадкам.

-- Вы заставляете меня употребить насилие! - крикнул я ему, ощутив в себе уже некоторый прилив досады.

-- Пршепрашам!.. Ни мам часу, пане! - огрызнулся он мне через плечо и погнал лошадей.

-- Остановить его, ребята!.. Живо! - крикнул я - и двое улан в ту же минуту нагнали родовитого шляхтича. Схватив с двух сторон под уздцы его лошадей, они повернули назад панскую нетычанку.

Пан даже побагровел от злости. Шляхетное лицо его изображало гром и молнию. Он, брызгаясь слюною сквозь усы, с жаром и бранью протестовал против улан, но те молча, преспокойно и равнодушно тащили к эскадрону его лошадей.

-- Аль бо ж этое ест насылье, господын капитан! - ктичал и жестикулировал он из своей нетычанки.

-- Да, насилие, вызванное вами самими! - вполне согласился я с ним.

- Я протэстую!.. Я дворянин... и я не желаю возить ваших солдатов!.. Я имею жаловатьця на вас, когда так!.. Я подам прошенье до господина пулковныка, до губернатора, до самого начельника краю!

-- Кому угодно и когда угодно!.. Держи, ребята, лошадей его! Да несите сюда Катина! Осторожнее только... легче, легче!.. Клади его в бричку!.. Прошу вас, посторонитесь немного, дайте место больному! - снова обратился я к пану.

-- Та чьто ж этое такое!.. Чи я ест в плену у вас?.. Чи я ест повстанец який!.. Не желаю, а-ни-куды не желаю посторонитьсе!.. бо я ест полны господарж своего экипажу!

-- Не заставляйте меня прибегать к новому насилию! - предостерег я пана, в то время как вахмистр, "вежливенько" взяв его под руку, предлагал то же самое:

-- Пожалуйте, добродзею, пожалуйте!.. Подайтесь чуточку в сторону... Честью просим вас!

-- Н-ну, когда так, то я буду требовать сатысфакцью!.. Я сатысфакцью желаю!.. - кричал пан. - Звыните!.. Вы мне докумэнты у закону покажить на этое!.. Я сатысфакцью буду требовать!

-- Хоть десять!.. Живей, ребята! Не копайся!

Катину подостлали под больную ногу панского сенца и прикрыли его попонкой. Я приказал вахмистру нарядить особого унтер-офицера, который ехал бы рядом с панской нетычанкой и наблюдал, чтобы больному не было сделано какого-нибудь насилия или обиды.

Эскадрон тронулся далее. Панская нетычанка с ворчащим паном под присмотром следовала за нами в хвосте колонны.

Солдаты вдруг как-то нахмурились и приуныли.

Заметно было, чтоо несчастное приключение с Катиным и его страдающий вид сделали на них свое впечатление. Песни уже не раздавались более, и даже разговоры почти совсем замолкли.

Смеркалось. Тьма на северо-востоке надвигалась все гуще и гуще, расползаясь вверх и в стороны, и обращалась в какую-то черную мглу в самом зените неба. Только на западе, на краю горизонта, словно бы узкая щель, горела темно-багровым огнем длинная полоса заката -- и контраст этой кроваво-огненной полосы с надвигающейся тьмой и мглой всего остального горизонта производил какое-то бессознательное, грустно-тяжелое впечатление: в нем как будто заключалось нечто зловещее. Один только Гюстач Доре в своих неподражаемых черных гравюрах умеет схватывать в таком совершенстве подобные контрасты тьмы и гаснущего света. Мне невольно вспомнились при этом два из его рисунков: последний момент библейского потопа и Дант с Виргилием, спускающиеся с голых и мрачных скал в пропасти Ада.

Эскадрон шел молча и грустно. Уже совсем почти стемнело. Края неба с дальними планами земли слились во что-то тусклое, мглистое, неопределенное. Вот из-за пригорка выглянули смутные очертания ветр
Страница 9 из 68 Следующая страница