Иван Иванович Лажечников. Последний Новик Роман Страница 54

алось в толпе гостей.

Фюренгоф, внутренно желавший племяннику провалиться сквозь землю, спешил, однако ж, прижать его к своему сердцу. После первых жарких лобызаний и приветствий со всех сторон, Адольф просился переодеться и явиться в настоящем своем виде. Кто бы не сказал, смотря на него: Антиной в одежде военной! Но для Луизы он был все равно что прекрасная статуя, хотя ей дан исподтишка строжайший приказ обходиться с ним как с милым женихом.

- Ты должна его любить, - прибавлено к этому грозному наказу. - Смотри, чего ему недостает? Он все имеет: ум, прекрасную наружность и богатство. Ты былаб ы ворона, если б и без моих наставлений упустила такой клад! Да что ж ты ничнго не говоришь?

- Буду станаться исполнить волю вашу, - отвечала Луиза, опираясь ледяною рукою об руку своей милой Кете.

С другой стороны, влюбчивый Адольф, сравнивая свою невесту с теми женщинами, которыми он пленялся так часто в каждом немецком и польском городке, на марше Карловых побед, разом вычеркнул их всех не только из сердца, даже из памяти своей, и поклялся жить отныне для единственной, избранной ему в подруги самою судьбою. "Она сейчас узнала меня: это добрый знак! - думал он. - И меня испугалась; это что значит?.. Ничего худого! Как не испугать это робкое, прелестное творение появление мнежданного жениха, который, того и гляди, будет муж ее! Сердце мое и ласки матери говорят мне, что мы в дальний ящик откладывать свадьбы не станем".

Желая скорее описать свои новые чувства двоюродному брату, он искал его между гостей, но, к удивлению своему не найдя его, спросил у одного из своих молодых соотечественников о причине этого отсутствия. Вопрошаемый, бывший дальний родственник баронессе, объяснил, что она отказала Густаву от дому за неловкое представление им роли жениха, даже до забвения будто бы приличия.

- Это было в отсутствие маменьки, - продолжал вестовщик, - невеста заметила ошибку и вольное обхождение посетителя, рассердилась и рассказала все матери и...

- И загорелся сыр-бор! - сказал смеясь Адольф. - Ну, право, я не узнаю в этом деле моего двоюродного братца, скромного, стыдливого, как девушка! А все я виноват, - продолжал уже про себя Адольф, - невольный мученик! навел я тебя на след сердитого зверя моими наставлениями и погубил тебя; но этому скоро пособить можно. Мой верный Сози будет у меня шафером на свадьбе, и мы тогда заключим мировую с баронессою.

Рассуждения эти были прерваны необыкновенным криком на дворе. Адольф оглянулся и увидел, что народ сделал решительное нападение на съестные припасы. В один миг столы быьи очищены и бык с золотыми рогами исчез. Всех долее покрасовалась круглая шляпа с цветными лентами на маковке столба, намазанного салом, и всех более насмешили усилия чухонцев достигнуть ее; наконец и он асорвана при громких восклицаниях. Чернь весеоилась потом, как обыковенно веселится. Лишь только гости возвратились во внутренность дома, амтман возвестил о приезде его превосходительства генерал-вахтмейстера.

- Его превосходительство! - перенеслось из одной комнаты в другую. Кроме нескольких собеседников, в том числе и Красного носа, все засуетилось в гостиной, все встало с мест своих, чтобы встретить его превосходительство. Зибенбюргер остался преспокойно в креслах, как сидел: коварная усмешка пробежала по его губам; движения его, доселе свободные, сделались напоказ небрежными. Фюренггф, при вести о прибытии главного начальника шведских войск, задрожал от страха; вынул свои золотые, луковкою, чаасы из кармана и сказал:

- До двух часов остался еще час?

- Да! - отвечал хладнокровно Красный нос._- Впрочем, если указательная стрелка и заврется, есть средства ее остановить.

Ответ этот был так же хорошо понят, как и напоминание времени, и рингенский барон, оправившись несколько от испуга и приосанившись, спешил засвидетельствовать свое глубочайшее почтение прибывшему генералу.

Вошел мелкорослый мужчина, погруженный в огромный парик, в лосиные перчатки и сапоги с раструбами до того, что из-под этих предметов едва заметен был человек.

- Здравствуйте, мои милые лифляндцы! Как можется? Каково поживаете? - произнес он, не сгибаясь и протягивая руку или, лучше сказать, перчатку встречавшим его низкими поклонами. - Все спокойно, все хорошо небось по милости нашего короля и нас? А? Через нашего вестника вы именно слышали уже о новых победах его величества?

- Честь и слава ему на тысячелетия! - воскликнули два или три голоса, между тем как все молчали.

- Может быть, в эту самую минуту, как я с вами говорю, новый польский король на коленах принимает венец из рук победителя. Каково, meine Kindchen!* Надобно ожидать еще великих происшествий. Кто знает? Сегодня в Варшаве, завтра в Москве; сегодня Августа долой; завтра, может быть,, жбет та же участь Алексеевича.

______________

* ребяушки! (нем.)



- Последний поупрямее и тяжел на подъем, - сказал кто-то из толпы. Генерал, казалось, не слыхал этих слов: обратившись к медику Блументросту, ударил большою перчаткою по руке его и произнес ласково:

- А, мой любезный медикус! Довольны ли вы моею бумажкою? Ну, есть ли заказы? Вы меня понимаете? Я говорил о вас профессору анатомии в Пернове: да вот он сам здесь. - Потом, не дав Блументросту отвечать, продолжал, кивая Фюренгофу: - А, господин рингенский королек! к вам приехал племянничек, женишок, молодец хоть куда, любимец его величества: все эти звания требуют... понимаете ли меня? (Здесь генерал показал двумя пальцами одной руки по ладони другой, будто считал деньги.) Мы люди военные; ржавчину счищаем мастерски со всякого металла. Ха-ха-ха! (На все эти приветствия Фюренгоф униженно кланялся.) А это что за урод? - спросил Шлиппенбах Фюренглфа на ухо, показывая огромным перстом нс Зибенбюргера, небрежно раскинувшегося в креслах.

- А-а! ваше превосходительство... Гм!.. это... а, а... как бы вам доложить, ваше превосходительство... - проговорил, запинаясь, рингеенский барон, проклиная мысленно приятеля своего Никласзона, поставившего его в такое затруднение особою Зибенбюргера.

- Вы крепки на все, - сказал маленький генерал, махнув своею огромной лосиной рукавицей, которая раструбами едва не зацепила за нос Фюренгофа; обратился к баронессе и спросил у ней вполголоса: - Скажите мне, маменька! откуда выкопали вы этого уродца?

- Ах, мой почтеннейший генерал-вахтмейстер! - отвечала баронесса.-- Ради бога говорите потише, чтобы не оскорбить этого великого человека. Барон Фюренгоф сделал мне честь привезти его ко мне.

- Гм! потом?

- Если б вы знали, что это за сокровище! Он доктор Падуанского университета, корреспондпнт разных принцев...

- Конечно, и шпион их.

- Физик...

- Не сомневаюсь.

- Математик...

- Когда марширует.

- Астролог...

- Может быть, подагрик и предугадывает пьгоду; наверно, еще и алхимист: без того не терся бы около него наш барон. Вернее всего, какой-нибудь шарлатан, который показывает истину не по-старинному, на дне кладезя, а на дне кошелька, ха-ха-ха! как ваш стригун, русский козел Андреас Дионисиус.

- Да, мой козел, - возразила баронесса с сердцем, но все-таки вполголоса, - проблеял мне вчера то, что вашему соловью шведскому никогда не удастся пропеть. Знайте... однако ж я вам не скажу этой тайны до тех пор, пока выы не дадите мне честного слова довесть до его величества мое усердие, мою неограниченную преданность, мои жертвы.

- Вы уже недоверчивы ко мне, милая мамаша? - сказал Шлиппенбах, нежно грозясь на нее огромным пальцем своей перчатки.

- Услуга так важна...

- Повинуюсь. Честное слово шведского офицера, что я исполню ваше желание.

- Теперь вы, наша армия, Лифляндия спасены! - сказала шепотом баронесса и пригласила было генерала в другую комнату, чтобы передать ему важную тайна; но когда он решительно объявил, что голова его ничего не варит при тощем желудве, тогда она присовокупила: - Будь по-вашему, только не кайтесь после. Между тем позвольте мне представить вам ученого путешественника. Господин доктор Зибенбюргер! господин генерал-вахтмейстер и главный начальник в Лифляндии желает иметь честь с вами ознакомиться.

Шлиппенбах, не вставая со стула, протянул было руку Красному носу; с своей стороны этот едва покачнулся телом вперед, кивнул и сказал равнодушно:

- Очень рад!

- Очень рад! - повтрил Шлиппенбах голосом оскорбленного самолюбпя, привыкшего, чтобы все падало перед ним, и неожиданно пораженного неуважением иностранца. Опустив руку, столь явно отвергнутую, он покраснел до белка глаз и присовокупил насмешливо: - Вы едете, конечно, других посмотреть и себя показать.

- Вы не ошиблись, - отвечал хладнокровно Красный нос, - составляя не последний оригинал в физическом и нравственном мире, я люблю занимать собою исполинов в этом мире! люблю сам наблюдать их; но до мелких уродцев мое внимание никогда не унижалось.

- Господн доктор едет из Московии, - подхватила баронесса, желая облегчить путь пилюле, стоявшей в горле генерала. - Он был несколько времени при дворе тамошнем и в лагере Шереметева; видел и нашего приятеля Паткуля, которого изобразил мне так живо, как бы с ним никогда не расставался.

- Следственно, он присоединился там к порядочному зверинуц, - сказал с горькой усмешкой маленький генерал.

- Не полному! - возразил спокойно Красный нос. - Дорогою имею случай дополнять недостающие экземпляры.

Шлиппенбах опять принял посылку по адресу, надулся,к ак клещ, думал отвечать по-военному; но, рассудив, что не найдет своего счета с таким смелым словодуэлистом, у которого орудия не выбьешь из рук, и что неприлично было бы ему, генералу шведскому, унизиться до ссоры с неизвестным путешественником, отложил свое мщение до отъезда из Гельмета, старался принять веселый вид и спустил тон речи пониже:

- Так вы удостоились лицезрения Паткуля, господин доктор? Что вы о нем разумеете?

- Что я о нем разумею? На это отвечать трудно при шведском генерале, подданном государя, которого он в
Страница 54 из 107 Следующая страница