риговор шведского суда справедлив и прочее? Галль, Лейпциг,, Томазиус решительно оправдали его на немецком и латинском языках в известной дедукции{274}, изданной in quarto* прошлого, 1701 года февраля пятнадцатого дня. После того мы, сидящие на последней ступени храма Фемидина, какое посмеем сделать определение? Разве примолвим: головы, подобные Паткулевой, надо государям беречь, а не рубить. Правда, не лишним будет еще упомянуть, что в пятом и восьмом пунктах известного адреса он не имел аттенции к юриспруденции, и сожалеть надо, что он не посоветовался с людьми знающими. Вот, например, если позволите, я докажу из конспекта моего...
______________
* в четверть бумажного листа (лат.).
Здесь пастор вынул из бокового кармана тетрадь в золотой обложке и хотел было почерпнуть в ней свидетельство доводам своим; но генерал, махнув повелительно рукою, сказал:
- До другого времени, отец-юриспрудент и оратор из Веттина! Сакрамент, маменька, лагерный час обеда пробил!
- До обеда я имею еще важное дело вам передать, - возразила баронесса, - оно касается, как я сказала давеча...
- Прошу уволить, высокопочтенная баронесса! - перебил генерал. - Мы поедим, попьем, поспим и тогда примемся за важные дела. Но если для лучшего аппетита необходимо привесть в движение механизм языков, то попытаемся заставить говорить вашего почтенного свата. Гм! например, господин барон Фюренгоф, что бы вы, добрый лифляндец и верноподданный его величества, что бы вы сделали, встретив изменника Паткуля (генерал посмотрел на Красного носа) в таком месте, где бы он мог быть пойман и предан в руки правосудия?
На вопрос Шлиппенбаха язык Фюренгофа прозвучал подобно колокольчику, сжатому посторонним телом:
- А-а, господа!.. что до меня... то я, конечно... вы знаете мою преданность его величеству... но я не знаю, известно ли вашему превосходительству, что он... хотя... но он...
- Кто он? - спросил резко Шлиппенбах.
- Как доложить вашему превосходительству, не смею...
- Вы, дядюшка, хотите сказать, что Паткуль ваш родственник, - подхватил Адольф, - и не имеете духа выговорить это.
- А-а, Адольф, любезный друг, так же как и тебе; но ты знаешь, что я плохой оратор, и ты помог бы мне, когда бы объявил свое мнение, свои чусства.
- Вы меня вызываете к ответу, и я дам его, - сказал с твердостью Адольф. - Солдатский ответ короток. Если я, как рядовой воин шведской армии, встречуу Паткуля посреди неприятелей, то не пощажу о него благородной стали. Уинчтожить жесточайшего врага моего законного государя почту тогда особенною для себя честью. Но, - прибавил Траутфеттер с особенным чувством, - если б я нашел его беззащитным, укрывающимчя в отечестве, где бы ни было, то я пал бы на грудь моего блпгодетеля и второго отца, оросил бы ее слезами благодарности, и горе тому, кто осмелился бы наложить на него руку свою!
- Зараза взеде проникла! - воскликнул со вздохом Шлиппенбах. - Тяжкие, горькие времена!
- Благородный молодой человек! - сказал в то же время Зибенбюргер со слезами на глазах. - Кто в эти минуты не желал бы быть Паткулем, чтобы обнять вас? Жаль, что возвращаюсь из Московии, а не еду в нее; а то с каким удовольствием рассказал бы я ему, что он имеет еще в Лифляндии соотечественников, друзей и родного.
Все с каким-то недоумением обратили взоры на путешественника, принимавшего такое живое участие в родственных и гражданских связях Паткуля.
- Что ж? можно, не ехавши в Московию, видеться с генералом московитским, - сказал значительным голосом Шлиппенбах, коварно посматривая на Красного носа. - Говорят, что он здесь...
- Как здесь? - спросил Адольф, изменившись в лице.
Фюренгоф при этих словах был ни жив ни мертв; колена его ходили туда и сюда. Он колебался уже открыть генералу тайну своего спутника и представить его живьем; но Паткуля спасло новое восклицание Шлиппенбаха.
- Да, он скрывается в Лифбяндии, - отвечал с таинственным видом генерал, - однако ж, несмотря, чот ученые шпионы его следят меня даже на празднике моих знакомых, надеюсь скоро дойти до логовища этого красного зверя.
Баронесса перемигнулась с Зибенбюргером и сказала таинственным голосом:
- У кого есть верный маршрут, сделанный по некоторому астрологическому наведению, до некоторой резиденции в глуши лесной... не правда ли, господин доктор... тот может не надеяться, а исполнить?
- Увидим, увидим, кому скорее удастся, - воскликнул Шлиппенбах, - а для приступа к нашим поискам...
Красный нос подошел к открытому окну, и почти в тот же миг раздалось на дворе среди шума народного:
- Генерал, господин генерал-вахтмейстер! ради бога! дело важное имею до тебя.
На этот возглас Шлиппенбах бросился на террасу; гости вылились за ним. Баронесса, приметно смешавшись, искала около себя Никласзона; но верного ее секретаря давно не было не только в доме, даже в Гельмете; он умел заранее убраться от оасности. Дипломатка догадывалась, что не кто иной взывает к генералу, как преданный ему швед, Вольдемар из Выборга. Сведения о скором выходе русских из лагеря, благодарность Пипера, милостивое внимание самого государя - все похищено у ней в одну минуту.
Пользуясь общею суматохою, произведенною любопытством, Адольф бросился к Зибенбюргеру, схватил его за руку, отозвал в другую комнату и торопливо сказла ему вполголоса:
- Вы Паткуль! Голос второго отца, при первом его звуке, отозвался в моем сердце. Бегите, за вами примечают. Фюренгофу сделают допросс, и вы пропали. Кто знает? через несколько минут я только шведский подданный!
Выговоря это, Адольф бросился назад и смешался с толпою на террасе. Зибенбюргер, или Паткуль (читатели, вероятно, давно догадались, что это одно и то же лицо), имел только время пожать руку Адольфу, пробрался через внутренние комнаты и задним крыльцом в сад. Тут он услышал в кустах тихий голос:
- Ay, ay, Красный ном!
Он пренебрег этим насмешливым зовом, углубился в сад; но, забыв расположение его, ошибся дорогами, отбился к северной стороне, вгротился и опять пришел к дому. На двор ебыла необыкновенная тревога. Не думая долго, побежал он прямо на восточную сторону, но тут загоадил ему путь крутой овраг.
- Боже! я пропал! - воскликнул он.
- Ay, ay, Красный нос! - опять раздалось около него.
- Леший ли ты или человек, волею или неволею, ты проведешь меня к восточной калитке, - закричал Паткуль, вынул шпагу из ножен и устремился на куст, откуда слышался голос.
- За мною, я твой проводник! - сказал кто-то, выпрыгнув из куста, как заяц. Это был рыжеволосый мальчик, Мартышка.
Паткуль, по сделанному ему описанию, тотчас узнал племянника Фрицева, вздохнул свободнее и хуватился за Ариаднину нить, ему так кстати предлагаемую{277}. Мартышка, махая ему рукой, указывал путь между деревьями и кустами, по камням через ручей Тарваст и мигом довел его до восточной калитки. У ней с нетерпением и страхом дожидался верный служитель его, Фриц, держа двух оседланных бойких лошадей, лучших, какие были когда-либо на конюшне баронессиной.
- Слава обгу, вы здесь и спасены! - сказал верный служитель, помогая Паткулю садиться на лошадь.
- Я отмщен, добрый мой Фриц, и месть моя откликнется в сердце Карла. С меня довольно! - отвечал Рпйнгольд, вынул из кармана лоскут бумаги и, написав что-то на ней, вручил ее рыжеволосому вместе с крупною серебряною монетою. Забыть наградить ею было бы опасно: месть неминуемо последовала бы за этим забвением.
Маленькму проводнику поручено отдать эту бумагу генералу Шлиппенбаху, - шпоры вонзены в бока лошадей - и скоро перелески к стороне Пекгофа скрыли Паткуля и его конюшего, кончившего уже свою роль в Гельмете. Через минуты две, три всякая погоня за ними была бы напрасна.
Обратимся к террасе.
- Вольдемар, Вольдемар, чего ты хочешь от меня? - кричал генерал-вахтмейстер гуслисту, который, продираясь сквозь толпу, выбивался вместе с тем из рук двух дюжих служителей, его удерживавших.
- Генерал, меня не допускают до тебя! - вопил умоляющим голосом Вольдемар.
- Мошенники! плуты! - продолжал кричать Шлиппенбах. - Отпустите его, или я велю повесить вас на первом гельметском дереве!
Угрозы генерала немедленно подействовали, как удар из ружья над ястребами, делящими свою добычу; освобожденный пленник прорезал волны народные и взбежал на террасу. Величаво, пламенными глазами посмотрел он вокруг себя; тряся головой, закинул назад черные кудри, иронически усмехнулся (в этой усмешке, во всей наружности его боролись благородные чувства с притворством) и сказал Шлиппенбаху:
- С того времени, как ты приехал, ищу к тебе пробраться, но меня не допускали до тебя по чьему-то приказанию. Тц ничего не знаешь. Русскиее в Сагнице.
Слова эти разлились по толпе, окружавшей генерал-вахтмейстера, подобно электричеству громового удара; многие смотрели друг на друга и, слыша беду, уж оглушенные уведомлением о ней, еще ей не верили.
- Русские в Сагнице? - вскричал Шлиппенбах. - Что ты говоришь, несчастный? Если ты сказал мне неправду, то завтра ж велю тебя повесить на первшм дереве.
- Нет, не отдам я костей своих здешним воронам. Лежать им на стороне другой! - возразил Вольдемар, одушевленный необыкновенным чувством. Грудь его сильно волновалась. - Говорю тебе: русские в Сагнице. Того и жди гонца с этим известием; но помни, что я первый принес его тебе.
Генерал, нахмурившись, позвал вестника за собой в ближайшую комнату и сделал знак рукою, чтобы никто за ним не следовал. Недолго продолжалась потаенная беседа. Когда он показался вновь обществу, маленькое, сухощавое лицо его, казалось, вытянулось на целую половину; однако ж, стараясь призвать на него спокойствие, он сказал собравшимся около него и выжидавшим его слов, как решения оракула:
- Мой добрый швед пересолил своим усердием. При поверке выходит, что татары вздумали похрабриться и выползли из своего нейгаузенского разбойнического притона. Шереметев только что собирается надеть львиную кожу! Впрочем, удив
Страница 56 из 107
Следующая страница
[ 46 ]
[ 47 ]
[ 48 ]
[ 49 ]
[ 50 ]
[ 51 ]
[ 52 ]
[ 53 ]
[ 54 ]
[ 55 ]
[ 56 ]
[ 57 ]
[ 58 ]
[ 59 ]
[ 60 ]
[ 61 ]
[ 62 ]
[ 63 ]
[ 64 ]
[ 65 ]
[ 66 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 107]
