Иван Иванович Лажечников. Ледяной дом Исторический роман Страница 19

подошла к окну, оборотилась к Липману спиной, вынула из-за пазухи запечатанный пакет и потом передала его своему судье с вопрьсом:

- Она ли?

Заворотив свои манжеты, Липман схватил трепещущей рукой пакет, сломил на нем печать и, передав его секретарю, задыхаясь, спросил также лаконически:

- Она?..

Секретарь машинальнт взял бумагу, сонными глазами пробежал ее, кивнул утвердительно и, зевая длинною зевотой, отвечал:

- Она! - Потом стал пристально читать ее.

Пока роковое слово не дошло до ушей старика, он, казалось, готов был съесть племянника за медленность изъяснения; но ответ произнесен, и торжествующая дшуа его вся излилась в восклицании:

- А!..

Но иначе произнес бы это восклицание алхимик, найдя философский камень; вероятно, не иначе произнес его Колумб, увидя первый берег открытого им Нового света.

Тут лукавая Мариула, посвященная Горденкою в некоторые политические тайны, касающиеся до Бирона, умела, не путая в них кабинет-министра, осторожно рассказать, как досталась ей бумага, как Горденко - атаман, что ли, она не ведала - умолял, в случае смерти его, подать эту бумагу матушке-царице.

- Я обещала, - говорила она, - между тем у меня было на уме: коли бог приберет его, так запечатанный лист в печь, а то, статься может, напляшешься с ним, что и чертям до сбез.

- Начинаю верить, что ты не причастна злодеяниям разбойника; а то жаль было мне славной бабенки. Зато и голова у тебя цела, да еще жди милостей от самого герцога. Барин большой, выше его нет в России - что я говорю, в России? - в подсолнечной! барин добрый, щедрый, стоит только знать его.

- Как же, батюшка, - отвеяала Мариула, - про него везде, даже и в турецкой земле, такая хорошая слава идет...

Молодой человек едва-едва усмехнвлся; но и эту усмешку прикрыл зеввотой, положил бумагу на стол, протянул ноги во всю длину их и начал дремат.

- Теперь еще два вопроса, - скпзал Липман, - и если ты на них будешь так же скоро и верно отвечать, как доселе, так поздравляю: ты с богатою обновой.

- Спрашивайте, господин!

- Не видала ли ты на малороссиянине другой бумаги?

- Не видала.

- Не проговаривался ли он об ней?

- Никогда.

- Не рассказывал ли он тебе своих замыслов?

- Сказывал только, что ищет выместить на ком-то свою обиду, а на ком и как - не пояснил мне.

- Теперь последний вопрос: о чем говорила ты наедине с Артемием Петровичем Волынским вчера, у него в доме?

Дух занялся у цыганки; бледнея и запинаясь, она отвечала:

- Ничего, господин... право слово, ничего...

- Гм! ничего! Но ты бледнеешь и дрожишь?.. Ничего?.. Ты должна мне сказать, что с ним говорила, или...

- Признаться, господин великий... божусь вам богом, это нейдет к вашему делу... пустячки...

- Если это пустячки, так зачем скрывать их?

- Я поклялась...

- Эй! заплечный мастер! - закричал Липман.

Вошел палач.

- О, когда дело дошло до этого, пытайте: не скажу!

При этом ответе, в котором выпазилась вся сила души Мариулы, она подняла голову и потом спросила, куда ей идти на пытку.

Молодой человек был исторгнут из своей дремоты восклицанием ее; наклонившись к дяде, он сказал ему по-немецки:

- Не ожесточайте ее! Когда она не утаила от вас бумаги, так расспазала бы и другие тайны свои, которые касаются до малороссиянина или заговора Волынского, если б их знала. Вероятно, какое-нибудь волокитство... просили ее помощи... ведь вам уж сказывали... Любовное дела? не так ли? - прибавил он по-русски, обратясь к цыганке я ободряя ее голосом и взором.

- Да! Больше не ждите от меня словечка, - отвечала Мариула.

- Давно бы так, голубушка, - подхватил Липман, переменив свой грозный голос на ласковый и дав знак рукою палачу удалиться, - понимаю... невеста хоть куда!.. ба, ба, ба, да она в тебя словно вылита!.. Не живала ли ты уж в Молдавии, у какого-нибудь господарчика?

- Полноте шутить, - отвечала с сердцем Мариула.

Она согласилась бы в это время провалиться сквозь землю.

- Что ж? доброе дело! - продолжал иронически старичишка, - жених хоть куда! богатый, знатный... свахе будут хорошие подарки...

Жених! невеста! слова эти стучали, как молот, в сердце бедной матери.

- В этом сватовстве мы вам мешать не будем, лишь бы остальное... смотри!.. - прибавил Липман значительно, погрозясь и показывая на губы.

- Умрет в груди моей, - отвечала цыганка с твердостью, оправившись от своего испуга.

- Хорошо, я доволен! Да, да, еще одно дельце?

- Приказыайте.

- Малороссиянин, атаман, не атаман, назови его как хочешь, пропал...

- Так что ж, сударь?

- Малороссиянин, который был наряжен на игтище воеводой и подменен потом Горденкою, теперь налицо... Вот видишь, если узнают, что он пропадал, что разбойник подвтавил себя на место его и хотел насмеяться над властями, худо будетт воеводе, начнутся допросы... пойдет путаница, в которую - долго ли до греха? - и тебя втащут... Так лучше, смеуаешь, разом кончить это дело... тем, что во всю дорогу знала ты одного хохла... теперь разумеешь...

- И что за Горденко таккой, и не ведаю...

- Те, те, те! эка разумница!

- А подруга малороссиянина?

- Об ней не хлопочи. Она, пристав и другие, кто дорогою только знавал проклятого хохоа, что нагородил нам столько дола, - все под присягою сказали...

- И я тоже не прочь!

- Смотри!.. Знаешь, с кем будешь иметь дело!.. Живую зароем в землю...

- Тяните из меня по жилке клещами, если я порговорюсь. Что мне за неволя болтать на свою голову? Может, еще и пригодитесь на черный день.

- О, как же! как же! Экое сокровище!.. Ну, не останешься, милочка, без награды от самого.

И подражая самому, Липман протянул в знак милостти руку цыганке, улыбаясь огромными своими губами, так, что в аде сонм зрителей, конечно, рукоплескаал этой художнической архидиавольской улыбке, если только тамошние зрители могут любоваться игрою здешних собратов - актеров.

Этим кончился допрос. Мариула, вместо ожиданной напасти, понесла с собою лишний серебряный рублевик, да еще уверение в покровительстве первого человека в империи. Можно догадаться, как обрадовался Василий, увидав ее живою и веселою.



Глава III

ЛЕКАРКА



- Вася, друг мой! скорей обещанное, или я накину на себя петлю, - сказала цыганка. Сердце ее разрывалось от досады, что в ней опять нашли сходство с княжной Лелемико.

Не отвечая ничего, только поглядывая частенько на свою кукону, как бы удостовеияясь, что она жива, свободна и с ним, цыган повел ее в Рыбачью слободу. Разумеется, они при этом случае избегали большой прешпективы и площади Гостиного двора, где все пришло в прежнее суетливое состояние и где толковали во всех углах только о том, кпк Язык оговорил цыганку, которая будто была женою разбойничьего атамана и погубила несколько душ. Пустите какой хотите глупый слух в толпу - глупая толпа, не рассуждая, всему верит и все повторяет.

Пришли в Рыбачью слободу. На конце улицы постучался Василий в избушку, закуренную дымом до того, что она казалась построенною из угля. Она земно била челрм к стороне улицы; соломенная прическа ее, густо напудренная снеггом, была растрепана непогодами. Вокруг - ни двора ни ктла.

Из окна кто-то вынул внутрь рамочку, затянутую пузырем; пахнул пар, и вслед за ним из отверстия оконного высунулось обвитое этим паром, как облачком, желто-восковое, в густых сборах, лицо старушки. Она закашлялась, и тогда, казалось, вылетали изо рта ее вспышки дыма. Ласковым голосом спросила она, что нужно цыганам.

- Нам до тебя приспело, родная, - сказал Василий, - впусти, не скаешься.

- Хоть и не вовремя пожаловали, добрые люди, - отвечала старуха, - не на улице же в мороз стоять вам: войдите с богом.

По обледенелой лесенке, так же черно и уклончиво стоящей, как и все здание, взошли наши странники на площадку ее. Тут Василий дернул щеколду у огромной двери, и она, отворившись, увлекла бы его, конечно, за собой, если бы он не перевесил ее своею тяжестью. Цыганы очутились в маленьких сенях, отделявших жилье от чулана, служившего, вероятно, аптекою, потому что из него несло благовонием майских трав. Сделав спрос у щеколды другой двери, вступили они в избу, хорошо окутанную и освещенную. Тепло, свет так и обдали наших путников, запушенных морозом. У искоска, убранного иссохшими цветами и вербою, прилеплены были три горящие восковые свечки и ярко озаряли икону с посеребреным венчиком, увешанным разноцветными лентами, кольцами и крестиками, усердными приношениями болящих. На ней время и копоть дыма изгладили и потемнили изображение матери божией; но вера живописала чудными красками целый мир благодати. Головой к иконе, на залавке лежала крестьянская девушка, бледная, страждущая. Глаза ее издавали фосфорический блеск, грудь тяжело ходила; волосы, заплетенные в косу, падали на пол; руки и ноги были связаны веревками. Возле нее школьник, исполинского роста, бормотал гнусавым голосом какое-то заклинание бесов. Старушка в синем сарафане, приземистая, горбатенькая, но такая опрятная, чистенькая, как ошелущенный орех, читая шепотом молитву, дала знак рукою гостям, чтобы они сели на залавок. Девушка лет четырнадцати, свежая, румяная, будто умылась только снегом, стояла у шестка и сыпала на черепок какой-то смолы, от которой по избе неслись струи благоуханного дыма. Когда ж школьник произнес громовым, протяжным голосом: "Изыде..." - больная зсстонала, заскрежетала зубами и страшно закликала на разные голоса. То слышался в ней лай собаки, то скрип телеги, то хрюканье свиньи. По временам изрыгала она богохульные слова. Ее начало ломать; глаза ее хотели выпрыгнуть изо лба. Веревки на ней лонули; она сгибалмсь в кольцо, волною, билась как рыба об лед, цеплялась ногами за стену... казалось, всякая часть тела ее имела притягательную силу... Живот ее вздуло горой... гора эта упала, грудь расширилась необыкновенно, шея напружилась так, что жилы казались веревками. Школьник и цыган схватили ее за руки и за ноги, но сила их об
Страница 19 из 62 Следующая страница