оих была ребячья в сравнении с женскою - их отшатнуло. Коса больной, ударив по щеке школьника, провела по нем красный рубец. Ужас окаменил Мариулу; волосы встали на ней дыбом. Одна лекарка спокойно молилась. Вскоре кликуша начала утихать; изо рта у ней забила пена и вслед за тем повалил легкий пар. Когда ж он исчез, старушка подошла к больной, благоговейно перекрестилась, перекрестила ее, сотворила над нею молитву, стала шептать непонятные слова, поводить рукою по телу и очам страдалицы... долго, долго, тихо, таинственно, усыпительно поводила... Глаза лекарки заблистали; на желтоватых щеках выступили по бледно-розовому пятну... Больная пришла в спокойное состояние, взглянула светлыми благодарными глазами на старушку, на образ, пылающий от свечей, вздохнула, перекрестилась, смежила ресницы и заснула с улыбкою на устах. Лицо ее покрыли белым платком. У ног присела девочка, держа их в руках своих, Утомленная старушка сделала несколькь шагов до залавка, прилегла на нее и сама в один миг заснула крепким сном. Школьник, потушив свечки, дал знак цыганам рукою, чтобы они не шумели, и уплелся потихоньку из избы. В ней сделалось тихо, так тихо, как будто гений сна накрыл ее крылом своим. Теплота оранжерейная испаряла негу; дыхание сонных настраивало понемногу к дремоте. Не в силах одолеть ее, Мариула и товарищ ее прилегли на залавки - и в несколько мгновений все в этой избушке спало глубоким сном под каким-то волшебным наитием.
Когда они проснулись, был уже вечер. На столе, покрытом скатертью с красною оторочпой, горела сальная свеча. Девочка, проворная, как белка, ставила на него огромные ломти черного хлеба и огромную деревянную солоницу с узорочною резьбой. Хозяйки не видать было. Коиенок играл бумажкой, которую на нитке спускала с полатей трехлетняя девочка. Из-под белых волос ее, расправленных гребешком, словно волны молодого баарашка, и свесившихся вместе с головой, можно было только видеть два голубые плутоватые глазка.
Пришла и хозяйка.
- Не погневись, родимая, - сказал ей Василий, кланяясь в пояс вместе с своей подругой, - мы уж у тебя и соснуть успели. А все твое тепло, так и парит с могозу...
- Пар костей не ломит, батюшка. А про божий рай и поминать не к слову трех: тепло земное не для душки, - отвечала проворно старушка, засыпая словами. - Видно, поустали путем-дорогой; и то молвить, снег как месиво, так и путает ножонки. Теперь скажите-ка мне, отколь бог вас несет и за каким дельцем.
- Ты, кажись, Аграфена Парамоновна, не признала меня?
- Не взыщи, родной не признаю, - сказала старушка, вглядываясь потухшими глазами в цыгана.
- Правда, много воды утекло с того времени, как мы с тобою виделись, а еще более, как с тобой свели знакомство. Я из молодого, бравого парня стал брюхан, старичишка, а ты из красивой девки - горбатенькая старушка. Красоту твою рукой сняло, а мою жиром занесло.
Цыган вынул ррговой гребень и причесал себе черные с проседью волосы на голове остриженной в кружок, и подставил умильно пред глаза старушки лицо все, густо опуушенное бородою.
- Баатюшка, как бы вспомнить! (Другая, на месте нашей лекарки, сказала бы, может быть: помоги господи! но она призывала имя господне только в важных случаях.)
- А помнишь, как ты шла от немца-лекаря, к которому посылал тебя отец, и тебя в поле обидеть хотели два солдата... а я проводил честно до дому, лишь поцеловал тебя, мою разлапушку, в щечку, словно в аленький цветок.
Лицо старушки зарделось слегка и вместе заблистало радостью.
- Васенька, родной, василечек ты мой, это ты? - воскликнула она и положила дружески иссохшую руку на плечо жирного цыгана. - Как мне забыть тебя!.. То ли ты для меня сделал? вынес моего сожителя, хворого, безногого, из полымя, как случился у нас пожар...
- Да украл у вас же лошадь.
- Эх, эх! ты все такой же балагур, как бывало, - сказала, развеселясь, лекарка. - Много лет мы с тобой хлеб-соь водили. Кто ж эта молодица?
- Моя кукона, по-русски - госпожа моя.
- Так ты пошел в кабалу?
- То есть в неволю?.. Нет, Парамоновна; разве ты меня не знаешь... Кто велел бы мне оставить службу у долрого царя, кабы не сидел у меня царь в голове - проклятая цыганская волюшка. Мариула, вот видишь, сделала мне добро, ни мало ни много - от плахи избавила; и поэтому-то хоботу {Прим. стр. 112} я ей служу, называю ее своею госпожой, а она меня своим братом, сватом и всякою околесицей. К тому ж она цыганка, наша сестра! Назови ж она меня не в шутку своим слугою, так я... ей кланяюсь, даром что люблю ее пуще сестры родной. Эй! Мариула, поцелуй же старую мою знакомку.
И госпожа исполнила с удовольствием приказ своего товарища и слуги.
- Как же тебя в Питер принесло? Уж не на бесоввское ли игрище, что твоя товарка так нарядна! Мы уж со внучками досыта налюбовались звездочками на ее одежде, точно с господнего неба сняла.
- Мариуле нужно было в Питер; мне везде хорошо, где со мною воля и насущный хлеб - бояться нечего за старые грехи мои: ты меня не признала, так никто не признает, - на игрище мы попали, потому что нас за это холят, да одевают, да кормят хорошо, а к тебе пришли за снадобьицем; вот и вся недолга.
- Чем богаты, тем и рады старому другу.
- Помнишь ли, прихоидла раз к отцу твоему бабеночка, сухотная, чахотная, что ли, все покрехтывала да покашливала, словно у ней в горле что стояло? Вот дал он ей снадобья какого-то жгучего, да и велел ей пить по капельке в воде на зарях. Смотри, говорил он ей, пузырька не разбей, - а то наделаешь таких проказ, что свету божьего невзвидишь.
- А она, глупенькая, тут же выронила бумажку, которою заткнут был пузырек, и обожгла себе руку так, что и умерла с красными пятнами, словно давленой клюквой кто ее обрызгал.
- Э, гe! видно, с этою шуткою шутить не надо, - сказал значительно цыган, посмотрев на свою подругу, у которой в это время сердце стучало, как молот, а глаза умоляли Василия дополнить начатое. - Однако, - продолжал он, - мы не так глупы, как эта баленка... побережемся...
- Для кого ж вам это снадобьище? Ты, кажись, не сухотен (старушка плюнула и перекрестилась); твоя названая госпожа хоть и грустна, а, бог с ней, здоровехонька.
- Вот видишь, роюная, - подхватила Мариула, - одна богатая барыня в Питере просила меня лекармтва от сухотки и обещала меня озолотить, коли ей помощь сделаю. Васе я это рамсказала; он вспомнил, что родитель туой поднял кого-то на ноги точь-в-точь от такой хворости, и привел меня сюда. Помоги, Парамоновна; барыши все пополам.
- Изволь, изволь, есть у меня, что вам потребно; только о барышах ни словечка; мы люди свои, а я еще в долгу у твоего и моего Васеньки.
Тут лекарка подошла к коробу, подозвала старшую девочку, называя ее своею внучкой, велела ей осторожно вынуть пузырек, замеченный соломинкой в бумажной пробке; потом отдала его Мариуле с кррпким наказом давать больной лекарства по одной капле, и то в водн.
- А передать, - продолжала она, - недолго принять на душу грех смертный: и ты и я пропадем навеки. Теперь поставь снадобье на полку, а завтра возьмешь его с бережью, поиолясь богу. Чай, вы у меня отведаете хлеба-соли да переночуете? Мороз так и воротит лицо - долго ли до греха? попадешь и под снежную пелену.
Мариула и Василий благодарили и согласились переночевать. Первая с трепетом сердечным поставила пузырек, куда ей указали.
Сели за скромную сельскую трапезу. Меньшая девочка, босая, слезла с полатей и заняла возле своей бабушки почетное место, выглядывая исподлобья плутоватыми глазками на гостей. Старшая внучка прислуживала за столом. После ужина занялись беседою, как водится, о тягостях настоящего времени и о блаженстве прошедшего. Этот предмет разговора - общее место у необразованного класса народа во все веки; тогда оно было горькою истиной. Жаловались на временщика, на нужды народные и жалели о государыне, которой некому было молвить правду за ее дерок; скорбели также, что в нескольких деревнях, по соседству с Рыбачьей слободой, ходила какая-то немочь и валила малого и большого, но что, благодаря бога, она миновала до сих пор слободу. Рассказывали также об игрище, которое готовили в Питере, о диковинных людяз, похожих на зверей, привезенных туда, о слонах, верблюдах, ослах и прочих разнородных животных, на которых будут возиться эти люди по городу, и даже о ледяном доме, о котором молва успела уже прокрасться в одни сутки из дворца в хижины. Так-то царь думает, а народ ведает. Между тем беседу прерывали несколько раз болящие. Одна просила полечить ее от зубов, другая - от жабы. И ту и другую маленькая добренькая старушка лечила молитвами, приговорами и осязанием, которое ныне назвали бы магнетизмом. К этим способам прибавляла она для одной деревянный гвоздик, для другой воду с солью. Визиты доставили медику в сарафане десяток яиц и крынку молока. Несмотря на скудость дара, услужливая лекарка, делавшая все во имя бога, довольна была наградой более, нежели иной врач, получавший за консультацию золотую тсбакерку. От горбатенькой старушки так и сияло святынею добра.
Молодую пациентку ее пришли звать на посиделки в соседнюю избу. Когда она ушла, цыган и цыганка просили лекарку рассказать, отчего приключилось с несчастною девушкою такая немощь. Старушка охотно согласилась исполнить их желания.
Глава IV
РАССКАЗ СТАРУШКИ
Слово не мимо идет.
Русская пословица
- Сотворим-ка знамение крестное; всякое дело со крестом вернее, - сказала старушка и, кога исполнила свой завет, а за ней последовали ее слушатель и слуаштельница, приступила к делу.
Этому был, ни мало ни много, тому назад десятка полтора лет, о святки, в часы ночные, как бы не обмолвиться, разве за часок до первых петухов. Православные в слободе улеглись все спать. Лишь в нашей изба горела лучина; мы с дочкою, покойницей, пощипывади и чесали лен да поджидали сожителя ее из Питера. Разгуляйся вдруг погода такая, что носа нельзя высунуть на двор; метель сердито скребла окошко, ветер укал, будто просился к нам, инда жутко становилось. Вперемежку, только что он, поугомонившись,
Страница 20 из 62
Следующая страница
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 ]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 62]
