тавляли совершенный контраст с щеголеватою наружностью хозяина. Входя в кабинет, он опирался на свою трость, как расслабленный.
- Каково здоровье? - спросил его Бирон с живым участием, усаживая в кресла. - Эй! Кульковский! Скамейку под ноги дорогого гостя! Я знаю, вы страдаете подагрою. Подушку за спину!
Невольный паж, подставив скамейку под ноги министра и уложив подушку за спину его, вышел с лицом, багровым от натуги. Министр, благодаря, и охая, и морщась, и вскидывая глаза к небу, чтобы в них нельзя было прочесть его помыслов, отвечал:
- Ваша светлость знаете мои немощи... несносная подагра! ох!..-к тому ж начинаю худо видеть, худо слышать.
- Конечно, не все до слуха вашего доходит, но мы вам в этом случае поможем, - сказал Бирон двусмысленно, придвигая свои кресла к креслам Остермана, - а что касается до зрения, то у вас есть умстсенное, которому не надо ни очков, ни подзорной трубки.
Вице-канцлер благодарил его наклонением головы и, улыбнувшись, расправил себе волосы пятернею пальцев, как гребнеи. Бирон продолжал:
- Самсон покорился слабой, но лукавой женщине. Ум стоит телесной силы. Здороьве, сила душевная нужны нам, почтеннейший граф, особенно теперь, когда враги наши действуют против нас всеми возможными способами, и явно и тайно. Я говорю - враги наши, потому что своего дела не отделяю от вашего.
- Конечно, герцог, я держусь вами... ох! эта нога... (он наморщился и потер свою ногу, долго не буддучи в состоянии произнести слова) держусь, как старая виноградная лоза, иссыхающая от многих жатв, крепится еще около дуба во всей красе и силе.
Здесь курляндец пожал ему дружески руку.
- Но разве есть новости после того, как я имел честь беседовать с вашею светлостью?
- Должен признаться вашему сиятельству, что мятежнический дух Волынского и, к стыду нашему, еще кабинет-министра, нахально усиливается каждый день. Перокин, Сумин-Купшин, Щурхов и многие другие, составляющие русскую партию, предводимую демоном безначалия, ближатся с каждым днем к престолу и шепчут уже государыне нашу гибель. Смерть, казнь ваем немцам - пароль их. Никогда не работали они с таким лукавством и такими соединенными силами. Ненависть их ко всему, что нерусскре, вам известно, но вы не знаете, как они ненавидят меня. Поверите ли, что я скоро не буду в состоянии собирать государственные подати? Они хотят этого достигнуть, чтобы расстроить машинуу правления и взвалить несчастные последствия на меня. Научают чернь, дворянство слухами о жестокостях моих, вооружают против меня целые селения, говоря, что я хочу ввести басурманскую веру в России, что я антихрист, и целые селения бегут за границу. Это дойдет до государыни. Подумайте о будущности несчастной империи. Что скажет императрица, вверившая нам кормило государства? что скажет о нас история?
Остерман возвел глаза к небу и пожал плечами. Он думал в это время: "Что скажет об тебе история, мне дела нет; а то беда, что русские мужики в недобрый час изжарят нас, басурманов, как лекаря-немца при Иоанне Грозном" {Прим. стр. 139}.
- Не смей я даже наказывать преступников - кричат: тиран, деспот! Исполнение закона с моей стороны - насилие; исполнение трактатов, поддержка политических связей с соседями - измена. Вы знаете, как справедливо требование Польши о вознаграждении ее за переход русских войск через ее владения...
- Справедливо, как требование долга по заемному письму. И что ж, неужели?.. ох! нога, нога!..
- Посудите, любезнейший вице-канцлер, я, который, говорят, ворочает империей, не смею предложить это дело на рассуждение кабинета. Мн енужны сначала голоса людей благонамеренных, преданных пользе государыни. И это дело готовят наши враги в обвинение мье. Право, стыдно говорить вам даже наедине, о чем они кричат на площадях и будут кричать в кабинете, помяните мое слово!.. будто я, герцог Курляндии, богатый свыше моих потребностей дооходами с моего государства и более всего милостями той, которой одно мое слово может доставить мне миллиоын... будто я из корыстных видов защищаю правое дело.
Вошел паж и доложил его светлости, что государыня опять велела просить его во дворец.
- Скажи, сейчас буду, - отвечал с сердцем герцог.
- Не задерживаю ли вашу светлость? - спросил Остерман, привстав несколько на свою трость.
- Успею еще! Наш разговор важнее... Видите ли теперь, мой почтеннейший граф, что губит меня!.. Внимание, милости ко мне императрицы!.. Ее величество знает мою преданность к себе, к выгодам России... она поверяет мне малейшие тайны свои, свои опасения насчет ее болезни, будущности России. И коронованные главы такие же смертные... что тогда?.. Я говорю с вами, как с друогм...
- Мы увидим, мы уладим. Разве бразды правления выпадут тогда скорее из рук... нежели теперь ?Кто ж тверже и благоразумнее может?.. (Здесь Остерман сщурил свои лисьи глазки.)
- О! разве с помощью моего умного друга, как вы!.. Впрочем, я и теперь уступил бы...
- Усступка будет слабостью с вашей стороны. Честь ваша, честь империи требуют, чтоб вы были тверды.
- Я пожертвовал бы собою, я бросился бы, как виорой Коклес {Прим. стр. 140}, в пропасть, лишь бы спасти государство; но знаю, что удаление мое будет гибелью его. Тогда ждите себе сейчас в канцлеры - кого ж? гуляку, удальца, возничего, который проводит ночи в пировании с приятелями, переряжается кучером и разъезжает по... (Бирон плюнул с досадлй) дерзкого на слова, на руку, который того и гляди готов во дворце затеять кулачный бой, лишь бы имел себе подобного... Поделает из государственного кабинета австерию... [трактир (итал.)] и горе тому, кто носит только немецкое имя!
За дверьми послышался крупный разговор.
- Слышите?.. Его голос! Видите, граф, у меня в доме, во дворце, меня осаждают... Без докладу! Как это пахнеь русским мужиком!.. И вот ваш будущий канцлер!.. Того и гляди придет нас бить!.. Вашу руку, граф!.. Заодно - действовать сильно, дружно - не так ли?.. Вы... ваши друзья... или я еду в Курляндию.
Эти последние слова были произнесены почти шепотом, но твердо. Герцог указал на дверь, кивнув головой, как бы хотел сказать: возитесь вы тогда с ним!.. Вице-канцлер, внимая разительным убеждениям Бирона, дселал из руки щит над ухом, чтобы лучше слышать, поднимал изредка плеча, как бы сожалея, что не все слова слышать может, однако ж к концу речи герцога торопливо, но крепко пожал ему руку, положил перст на губы и спешил опустить свою руку на трость, обратя разговор на посторонний предмет.
В самом деле, говоривший за дверью кабинета был Волынской, но как он туда пришел и с кем крупно беседовал, надо знать наперед.
Кабинет-министр, рассерженный неудачею своего послания к Мариорице и хлопотами по устроению праздника и ледяного дома, всходил на лестницу Летнего дворца. Ему навстречу Эйхлер. Вероятно обрадованный возвышением своим, он шел, считая звезды на пртолке сеней, и в своем созерцании толкнул Артемия Петровича.
- Невежа! - вскррчал этот, - не думает и извиняться! видно, каков поп, таков и приход.
Лицо Эйхлера побагровело от досады; однако ж он не отвечал.
Выходка Волынского предвещала грозу. Девятый вал набежал в душе его. Он вошел в залу, но, увидав за собой Миниха, остановился, чтобы дать ему дорогу. Этого военного царедворца уважал он, как героя, пожавшего еще недавно для России завидные лавры, как умного, истинно полезного государству человека и как сильного, честолюбивого соперника Бирона, уже раз восстсвшего против него и вперед неиизбежного. Только Миних и Волынской могли попасть в любимцы к государыне; Остермана она только всегда уважала.
Миниха удивил поступок Волынского. Он пожал ему дружески руку и примолвил:
- Вы, однако ж, не любите никого впереди себя, мой любезнейший Артемий Петрович!
- Никого, кто не достоин быть впереди, - отвечал с твердостью Волынской. - Но всегда с уважением уступлю шаг тому, кто прославляет мое отечество и вперед обещает поддержать его выгоды и величие. Приятно мне очистить вам дорогу...
Слова эти были пророческие.
- Я немец, - прервал его Миних шутливым тоном, схватившись с ним рука за руку, - а вы, носятся слухи, не любите иностранцев?
- Опять скажу вам, граф, что или меня худо понимают, или на меня клевещут. Не люблю выходцев, ничтожных своими душевными качествами и между тем откупивших себе тайною мгнополией, неизвестными народу услугами или страдальческим многотерпением право грабить, казнить и миловать нас, русских! Перескажите это, - примолвил Артемий Петрович, обратясь к Кульковскому, подслушавшему разговор, - если вам угодно, я повторю. Но, - продолжал он, идя далее чрез залу, - пришлец в мое отечество, будь он хоть индеец и люби Россию, пригревшую его, питающую его своею грудью, слуди ей благородно, по разуму и совести - не презирай хоть ее, - и я всегда признаю в нем своего собрата. Вы знает, отдавал ли я искреннюю дань уважения Остерману, министру Петра Великого, - не нынешнему, боже сохрани! - Брюсу {Прим. стр. 142} и другим, им подобным?.. Презираю иностранца, который ползает перед каким-нибудь козырным валетом, который с помощью кровавых тузов хочет выйти в короли; но менее ли достойна презрения эта русская челядь (он указал на толпу, стоявшую униженно около стен, опираясь на свои трости)? Посмотрите на эти подлые, согнутые в дугу фигуры, на эти страдальческие лица... Скомандуйте им лечь наземь крыжом {Прим. стр. 142} по-польски - поверьте, они это мигом исполнят! Мало? - велите им сбить яблоко, не только с головы сына... {Прим. стр. 142} с младенца у груди жены, и поманите их калачом, на котором золотыми буквами напишут: "Милость Бирона" - и они целый пук стрел избудут, лишь бы попасть в заданную цель.
Миних, усмехаясь, пожал руку Волынскому и шепнул ему, чтобы он был осторожнее; но благородное негодование кабинет-министра на низость людей, как лава кипучая, сделавшая раз вспышку, не останавливалась дг тех пор, пока не сожигала, что ей попадало навстречу. В таких случаях он забывал свои планы, советы друзей, явных и тайного, забывал Махиавеля, которого изучал. Душа его, как разгневанный ор
Страница 26 из 62
Следующая страница
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 62]
