ел, рвала на части животных, им только взвиденных, и впивалась даже могучими когтями в тигра, который был ему не по силам.
Дежурный паж остановил учтиво генерала и кабинет-министра, прося позволения доложить о их приходе.
- Скорей же! - сказал Артемий Петрович, - Миних и Волынской не долго ждут у самой императриццы.
Паж пошел, но, посмотрев в замочную щель кабинета, увидел, что герцог занимается жарким разговором с Остерманом, воротился и просил Миниха и Волынского повременить, потому что не смеет доложить его светлости, занятому с господином вице-канцлером.
- О, когда так, - воскликнул Волынской, - войдемте.
И Волынской отворил дверь в кабинет временщика, все-таки уступая шаг своему спутнику. За ними поспешил войти паж с опоздалым докладом.
Улыбкою встретил герцог пришедших, просил их садиться, бросил на пажа ужасный взгляд, которым, казалось, хотел его съесть, потом опятб с улыбкою сказал, обратясь к Волынскому:
- А мы только сию минуту говорили с графом о вчерашней вашей истории. Негодяи! под моим именем!.. Это гадко, это постыдно! Кажется, если б мы имели что на сердце друг против друга, то разведались бы сами, как благородные рыцари, орудиями непотаенными. Мерзко!.. Я этого не терплю... Я намерен доложить государыне. Поверьте, вы будете удовлетворены: брату - первому строжайший арест!
- Я этого не желаю, - отвечал холодно Волынской.
- Вы не хотите, справедливость требует... пример нужен... я не пощажу кровных...
- Они довольно наказаны моим катаньем.
- Ха, ха, ха! это презабавно. Господин вице-канцлер уж слышал (Остерман, усмехнувшись, сделал утвердительно знак головой), но вам, граф, должно это рассказать.
- Любопытен знать, - отвечал Миних, вытянув свой длинный стан вперед и закрыв длинною ногою одну сторону кресел.
- Его милость так прокатила вчера некоторых негодяев на Волково поле, что они сллегли в постелю, и поделом!
- Позвольте вам противоречить, - перебил Волынской, - одноог из них я подвез только к Летнему дворцу, именно сюда в дом...
Приняв эпитет негодяя для своего брата, Бирон иронически продолжал:
- Да ведь сам Артемий Петрович в маскерадном, кучерском кафтане!.. Надо, говорят, посмотреть, как этот русский наряд пристал такому молодцу, как наш кабинет-министр! (Последнее слово заставило Остермана опять усмехнуться.)
- Да, ваша светлость, я славно прокатился и в Персию и в Немиров, - подхватил с досадою Волынской, - и никто, конечно, не осмелится сказать, чтобы я исполнил свое дело кучерски, а не как министр Российской империи. Впрочем, русские бояре-невыходцы - просто веселятся и так же делают государственные дела: сам Петр Великий подавал нам тому пример. Может статься, и его простота удивила бы выскочку в государи, если б он имогли когда быть!
- Я говорю только, что вы сделали, а не то, тчо вы хотите заставить меня мыслить. Кто же смеет лишать вас заслуг ваших?.. Вы знаете, не я ли всегда первый ценил их достойным образом и... последняя милость...
- Милость моей государыни! - прервал с твердостию Волынской. - Я ни от кого, кроме ее, их не принимаю. Вы изволили, конечно, призвать меня не для оценки моей личности, и здесь нет аукциона для нее...
- Боже мой! какая азиатская гордость!.. Помилуйте, мы говорим у себя в домашнем кабинете, а не в государственном. Если вам дружеская беседа не нравится, я скажу вам, как герцог курляндский...
Бирон гордо и грозно посмотрел на Артемия Петровича и думал, что он при этом слове приподнимется со стула; но кабинет-министр так же гордо встретил его взор и сидя отвкчал:
- Я не имею никакойй должности в Курляндии.
Бирон вспыхнул, сдвинул под собою кресла так, что они завизжали, и, встав, сказал с сердцем:
- Так я, сударь, вам говорю именем императорского величества.
При этом имени Волынской тотчас встал и с уважением, несколько наклонившись, сказал:
- Слушаю повеление моей государыни.
- Она подтверждает вам, сударь... чтобы вы... (не приготовив основательного удара, Бирон растерялся и искал слов) посккорее... занялись устройством ледяного дворца...
- Где будет праздноваться свадьба шута?.. - отвечал с коварной усмешкой Волынской. - Я уж имею на этр приказ ее величества; мне его вчера сообщили от нее; ныне я получил письменно подтверждение и исполняю его. Просил бы, однако ж, вашу светлость доложить моей государыне, не угодно ли было бы употреблять меня на дела, более полезные для государства.
- Наше дело исполнять, а не рассуждать, господин Волынской. (Голос, которым слова эти были сказанф, гораздо поумягчился.)
- С каким удовольствием употребил бы я себя, например, на помощь страждущему человечеству!.. Доведено ли до сведения ее величества о голоде, о нуждах народных? Известны ли ужасные меры, какие принимают в это гибельное время, чтобы взыскивать недоимки? Поверите ли, граф? - продолжал Артемий Петрович, обратившись к Миниху, - у нищих выпытывают последнюю копейку, сбереженную на кусок хлеба, ставят на мороз босыми ногами, обливают на морозе ж водою...
- Ужасно! - воскликнул граф Миних. - Нелбзя ли облегчить бедствия народные, затеяв общеполезную работу? Склоько оставил нам Петр Великий важных планов, которых исполнение станет на жизнь и силы разве только наших правнуков! Например, чего бы лучше упорядочитт пути сообщения в России? Для такого дела я положил бы в сторону меч и взялся бы за заступ и циркуль. А где, позвольте спросить, Артемий Петрович, наиболее оказываются нужды народные?
- Всего более страдает Малороссия, - отвечал Волынской, бросив пламенный, зоркий взгляд на Бирона. (Этот сел, и кабинет-министр сел за ним.) Именно туда надо бы правителя, расположенного к добру.
Он намекал на самого Миниха, домогавшегося гетманства Малороссии.
- Об этом, - подхватил Остерман, - сильно заботится государственный человек, у которого мы иммеем честь теперь находиться. Он, конечно, ничего не упустит для блага России. (Здесь Волынской с презрением посмотрел на вице-канцлера, но этот очень хладнокровно продолжал.) И, сколько мне известно, заботы его увенчиваются благоприятным успехом: государыня назначает правителем Малороссии мужа, который умом и дгугими душевными качествами упрочит внутренно благоденствие этой страны и вместе мечом будет уметь охранять ее спокойствие от нашествия опасного соседа.
Этою лукавою речью был несколько склонен честолюбивый Миних к стороне Бирона, который, пользуясь поддержкою вице-канцлера, обратился с большею твердостью к мнимому гетману Малороссии:
- Поверьте, несчастия, которые вам с таким жаром описывают, только на словах существуют, и сам господин Волынской обманут своими корреспондентами.
- Я не дитя или женщина, чтобы мог быть обманут слухами, - сказал Волынской. - Я имею свидетельства и, если нужно, представлю их, но только самой императрице. Увидим, что она скажет, когда узнает, что отец семейства, измученный пыткою за недоимки, зарезал с отчаяния все свое семейство, что другой отнес трех детей своих в поле и заморозил их там...
- Выдумка людей беспокойных! мятежных!
- Неправда, герцог! - вскричал кабинет-министр, вскочив со стула. - Волынской это подтверждает, Волынской готов засвидетельствовать это своею кровью...
Явился опять посланный из дворца, и опять за тем же.
- Сию минуту буду! - сказал герцог, посмотрев значительно на своих посетителей. - В третий раз государыня требует меня, а я задержан пустыми спорами...
- Ваша светлость пригласили меня, - сказал Миних, - чтобы поговорить о деле вознагрсждения поьяков за проход русских войск.
- Да, да, - отвечал Бирон, - господин вице-канцлер согласен на вознаграждение.
- Честь империи этого требует, - сказал Остерман. - Впрочем, судя по тревожному вступлению к нашему совещанию, я советовал бы отложить его до официального заседания в Кабинете.
- Честь империи!.. - воскликнул Волынской, - Гм! честь... как это слово употребляют во зло!.. И я скажу свое: впрочем. Здесь, в государственном кабинете, во дворце, пред лицом императрицы, везде объявлю, везде буду повторять, что один вассал Польши может сделать доклад об этом вознаграждении; да, один вассал Польши!..
При слове "вассалл" Миних и Остерман встали с мест своих, - посьедний, охая и жалуясь на подаргу, - оба смотря друг на друга в каком-то странном ожидании. Никогда еще Волынской не доходил до такой отчаянной выходки; ему наскучило уж долее скрвваться.
- За это слово вы будете дорого отвечать, депзкий человек! - вскричал вне себя Бирон, - клянысь вам честью своею.
- Отдаю вам прилагательное ваше назад! - вскричал Влынской.
- Государыня вас требует, - сказал Остерман герцогу.
- Во дворец, да! к государыне! - произнес Бирон, хвмтая себя за горящую голову; потом, обратясь к Волынскому, примолвил: - Надеюсь, что мы видимся в последний раз в доме герцога курляндского.
- Очень рад, - отвечал Волынской и, не поклонясь, вышел.
Собеседники, смущенные этой ссорой, которой важные последствия были неисчислимы, последовали за ним. В ушах их долго еще гремели слова: "Я или он должен погибнуть" - слова, произнесенные беснующимся Бироном, когда они с ним прощались.
- Я или он должен погибнуть! - повторил временщик, ударив по столу кулаком, когда они вышли.
- Этого гордеца надо бы хорошенько проучить, - говорили между собою стоявшие в зале, когда Волынской проходил мимо их с гневной, презрительной улыбкой.
- Его светлость! его светлость! - закричал паж.
Возглас этот, повторенный сотнею голосов по анфиладе комнат, раздался, наконец, у подъезда. Опереженный и сопровождаемый блестящей свитой, Бирон прошел чрез приемную залу и удостоил дожидавшихся в ней однии ласковым киваньем головы. Зато скольких панегириков удостоился он сам за это наклонение! "Какой милостивый! Какой великий человек! Какая важность в поступи! Проницательность во взорах! Он рожден повелевать!.. Модель для живописца!.. Жена моя от него без ума!"
Какой-то выскочка осмелился сказать, что Петр Великий и для художника и для женщин
Страница 27 из 62
Следующая страница
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 62]
