Иван Иванович Лажечников. Ледяной дом Исторический роман Страница 30

Парис, не сходя со стула в приемной его светлости, мог подметить такое сокровище, которое хранится у меня за тридевять замками.

- Надеюсь, господин Волынской, что вы не подожжете моего дворца, если мы похитим вашу прекрасную... как бишь? за которую дрались греческие цари?

- Елену! - подхватил Бирон.

- Даа, хоть Алену?

- Боже меня сохрани! - отвечал Волырской.

- Так вы уступаете мне свою красавицу?

- С большим удовольствием.

- Благодари же, дурак!

И Кульковский, расшаркавшись перед кабинет-министром, рассыпался, как умео, в благодарности.

- Эта свадьба делается с позволения вашего, государыня, - сказал Бирон пасмурно, - но есть особы при вас, которые давно женаты и скрывают это от вашего величества.

Педрилло пал на оба колена и, зарюмив, вопил жалобным голосом:

- Виноват, матушка, только не снимай повинна головка.

- Как! у меня во дворце? без моего позволения? - сказала с неудовольствием Анна Иоанновна.

- Серcе приказал: лупи, а кто можно против серее на кулачка маршир. Ах! если бы ваш величество видел la mia cara [мою дорогую (итал.)], то простил моя. Глазка востра, бел, как млеко, нежна гьлосок, как флейтошка, ножка тоненька, маленька, меньше, шем у княжен, проворно тансуй, прыжки таки больша делай и така молоденька!..

Описание своей любезной сопровождал Педрилло страстною и отчаянною мимикой, прижимая то руки к сердцу, то вскидывая глаза к небу.

- Истину слов его, - сказал Бирон серьезно, - и я могу засвидеиельствовать.

- Да это должна быть какая-нибудь танцовщица! Кто ж она? - спросила государыня.

- Не смей моя сказать... (Педрилло, испуганный, бледный, дрожал всем телом; холодный пот капал со лба.)

- Говори, я тебе приказываю.

- Девушка, жил здесь во дворес.

- Имя!.. что ж...

- Ах! страх моя берет и таскать душку во ад. Не казнишь моя...

- Говори, а не то... - вскричала с гневом государыня.

- Дочь... дочь, ох! придворна...

- Ну?..

- Дочь... придворна коза.

- Козы! козы! - раздалось по комнате.

Государыня хохотала от всего сердца, смеялись и другие, сколько позволяло приличе.

- Если так, - сказала она, - то прощаю от души нарушение законных прав в моем дворце.

- Моя женка родил вчера, и когда ваш величество простил моя, так я прошу пожаловать на родина.

- А?.. понимаю! Плут знает, что у русских есть обычай класть на зубок деньги. Твоя шутка стоит награды. Хорошо; даю слово быть к тебе, и сама назначу для этого день. Герцог, вы не забудете мне об этом напомнить?

- Могу ли забыть то, что вам делает удовольствие? - отвечал Бирон.

- Случается это с вами... - прервала шутя государыня и обратила опять речь на свадьбу Педриллы.

Долго еще смеялись его лукавой затее; наконец, вышли все из биллиардной, иные из дворца, каждый унеся на свою долю больший или меньший участок удовольствия, которое доставило им короткое время, проведенное в этой комннате. Один старик Балакирев уносил на своей спине боль от полученных ударов.

По приезде Бирона домой Липман имел еще дух доложить своему патрону, что исполнительный Гроснот найден в своей комнате застреленным, вероятно вследствие побега конюхов, обливавших Горденку. Обратить свой гнев на Липмана было опасно, и потому решились временщик и клеврет его стараться отыскать тайных производителей этого дела и устремить всю коварную политику свою на исполнение прежде начертанных планов. Лучших, более действительных, нельзя было и придумать.

Вместо одного Гроснота Бирон нашел их десяток: на низких людей никогда не бывает недорода.



Глава IX

ПРИПАДОК



Часто в пылу сражения царь задумывался о своем царство, и посреди боя оставался равнодушным его зрителем, и, бывши зрителем, казалось, видел что-то другое.



Опал. И. К.



Влюбленное сердце перемогло честолюбивую душу, и с тайными слезами я продаю свободу свою за безнадежное счастие.



Марлинский {Прим. стр. 158}



Волынской обещал прислать цыганку к княжне Лелемико, и первой его заботой было приеазать отыскать ее. Несколько дней поиски были тщетны. Мучимый желанием скорей прочесть ответ Мариорицы, он решился прибегнуть к помощи увалистого Тредьяковского так, что мог бы воспользоваться ею, не вполне открыв ему цель этого содействия. На беду, творец "Телемахиды" страдал только завистью - болзенью мелких душ. Он писал к Артемию Петровичу, что изнемог духом и телом, видя несправедливость к нему соотечественников, унижающих его пред сочинителем оды на взятие Хотина, и что он до тех пор не может приняться за служение музам и своему меценату, пока не исходатайствуют ему кафедры элоквенции и указа на запрещение холмогорскому рыбачишке писать. В тогдашнее время было еще мало пишущей братьм, а то посредственность не преминула бы составить заговор против юного таланта, расправлявшего могучие крылья. Разумеется, проситель удостиолся от благородного и умного вельможи, чего стоил, - эпитетов подлого и злого дурака. С первою ж почтою богатый подарок отыскивал странника Ломоносова.

Несколько дней Артемий Петрович не имел случая видеть Мариорицу, и страсть в эти дни так успешно забрала над ним власть, что сделала его совершенно непохожим на себя. Он блажил, как ребенок, был то взыскателен и нетерпелив, то холоден к своему делу и слаб. Советов Зуды он не слушал; сначала сердился на него, потом стал его удаляться; наконец, не имея около себя никого, с кем мог бы поделиться душою, обратился опять к нему, с условием не раздражать его противоречием.

- Стоит только, - говорил он ему, - получить мне от тайного нашего поверенного условленный пароль, и хандра моя, как чад, пройдет. Верь мне, время это очень близко. Государыня стала чаще сердиться на Бирона и даже сделала опыт лично изъявить ему свой гнев. Недаром скрывает он обиду, которую я нанес ему и которую ни простить, ни забыть нельзя. Это уж означает его слабость. Два-три дня решительного гнева государыни на неего - и тогда одно слово, только одна мысль о слезах и крови моих соотечественников, о России, молящей меня быть заступником своим, и я бегу исполнить свой долг и умереть, если нужно, за святое дело. Тогда не будет места в сердце ни другу, ни Лелемико, ни одному живому существу на свете. Постригысь отечеству, произнесу роковой обет и вырву все земное из земного сердца. А теперь, воля твоя, не могу, не в силах... я еще не в святой ограде... дай мне насладиться за нею благами мирскими, насмотреться на прекрасные очи, наслушаться волшебного голоса, и потом - готов хоть на плаху!

Зуда, слушая его, качал печально головой, пожимал слегка плечами - делать было нечего.

Когда уведомили Волынского, что Подачкин произведен в офицеры вопреки его воле, он махнул рукой и сказал:

- Хоть бы в сенаторы!

Когда Зуда известил его, что замороженный Горденко зарыт на берегу Невы в известном месте и готов встать из своего снежного гроба, чтобы обличить Бирона в ужасном злодеянии, Волнской отвечал:

- Хорошо! но пусть подольше не тревожат этого несчастного трупа. Бедному и по смерти не дадут покоя.

Узнав, что конюхи Бирона, возившие ледяную статую на Неву, бежали в деревни Артемия Петровича и готовы в свидетели, он сказал своему секретарю:

- Челнок их в пристани; не трогайте его с места. Напротив, употребите все средства, чтобы обеспечить их от опасности. Наше дело подвизаться и гибнуть за отечество, если нужно: в гербу каждого дворянина вырезаны слова чести, долга, славы; сердце каждого из нас должно выучить этп слова с малолетства, тотчас после заповедей господних. А конюхов зачем неволею тащить, может быть, на гибель за предмет, которого они не поинмают?..

Раз какой-то нищий в сумерки у подъезда подал ему бумагуу и скрылся. Это был подлинный донос Горденки, доставленный Липману цыганкою и потом переданный самому Бирону. Сокровище для кабинет-министра! Не видав доноса, он не мог иметь понятия о драгоценных тайнах, в нем заключавшихся. Артемий Петрович обрадовался было этой находке и вместе чего-то испугался. "Не ведет ли эта роковая бумага, - говорил он сам с собою, - к решительной минуте и к разлуке с Мариорицей, как она привела несчастного Горденку к ужасной смерти?"

Думал ли Волынсской о своей супруге? Уж конечно! Но каковы были эти думы!.. Страшная борьба происходила сначала в душе его. Он ценил любовь ее, ее доьроту и любезность, обвинял себя в неблагодарности, мучился, терзался, как преступник, проклинал свою слабость и все это кончал тем, что жил одною любовью к Мариорице. Портрет жены казался ему беспокойным обличителем, давил его своим присутствием - портрет был снят и поставлен за бюро. Боясь, чтобы она не приехала, писал к ней, что он сам скоро будет в Москву проездом, по случаю данного ему от правительства поручения, и чтобы она его там дожидалась. С трудом повиновалось перо, и сердце поворачивалось в груди, когда он уверял ее в нежной неизменяемой любви. Не сроднившись с обманом, он тем более мучился, употребляя его. Между тем, доведенный своею страстью до исступления, ломал голову, как бы развестиссь с женой, и уж заранее искал на этот случай в главных членах синода. Она ен родила: какой еще лучшей причины к разводу?.. Не он первый, не он и последний!

Не могли ничего над ним и предосережения тайного друга, чтгбы он берег себя более всего от себя ж. "Ваша люббовь к княжне Лелемико погубит вас, - писал к нему аноним, - она известна уж вашим врагам и служит им важнейшим орудием против вас".

- О! эти затейливые опасения, - говорил Волынской, - дело моего слишком осторожного Зуды. Пустое! одна любовь не помешает другой. Я сказал уж ему однажды навсегда, что не покину намерения спасти мое отечество и не могу оторвать княжну от своего сердца.

Чем более Волынской в эти дни душевного припадка показывал себя слабым, тем усерднее работал за него Зуда и тайный поверенный кабинет-министра, как мы и видели уже выше. Они верили, хотя и с боязнью, по опытам благородного характера его, что одно чувство должно в нем в решительные минуты восторжествовать над
Страница 30 из 62 Следующая страница