другим. И потому не упускали случаев и времени быть ему полезными в борьбе с сильным, коварным временщиком. Против подкопов его и Липмана проводили они свои контрмины, не менее надежные; но и те большею частью принуждены были скрывать от Артемия Петровича, любившего сражаться в чистом поле.
Надо еще упомянуть о том, что случилось поздно вечером в самый день, как он виделся с княжною в биллиардной дворца. Сидел он в своем кабинете с Зудой и рассказывал ему свою заносчивую ссору с Бироном, скорбя, что не послушалася советов друзей. Вдруг за стеной кабинета, в гардеробной, кто-то застонал, и вакоре раздался визг и крик.
- Что это такое? - спросил Артемий Петпович, вздрогнув и вскочив с канапе, - не режут ли уж кого у меня в доме?.. Чего доброго!
- Не могу понять, что бы это такое было, - отвачал секретарь.
- Батюшки! - раздалось снова, - батюшки! спасите от нечистого! Пустите христианскую душу на покаяние.
Волынской и Зуда бросились на этот крик в гардеробную, но в ней, за темнотой, нельзя было ничего различить. Только слышно было, что хрипел человек, выбивавшийся из шкапа, который стоял у стены кабинета. Подали свечи, и что ж представилось? Барская барыня в обмороке, растрепанная, исцарапанная, и араб пдолп нее, хохотавший от всей души.
- С ума ты, видно, сошел, - сказал с сердецм Артемий Петрович, - что вздумал так пугать старую женщину!
- Не женщину, а поганую ведьму, - отвечал араб, коварно усмехнувшись. - Жаль, что она совсем не околеет.
- Что это все значит?
- А вот что, сударь. Давно подметили мы с господином Зудою проказы ее. Лишь только к вам в кабинет их милость или какой ваш благоприятель, этот бес в юбке тотчас в гардеробную, и всякий раз, слышу, дверь на запор. Взглярул я однажды в комнату: ни душонки в ней! Кой черт, думал я, куда она пропадает? В другой будь я умнее - следом за ней караульный глаз в скважину и вижу: разбойница вошла в шкап и птобыла там все времечко, пока у вас оставались гости. Дай-ка порасскажу об этом господину Зуде; тут, думал я, промаху не будет. Поцеловал меня его милость за эту весточку, настрого приказал до поры молчать - идвольте же видеть, сударь, почему я не смел пораскрыть нашу тайность. (Глаза араба заискрились, и улыбающиеся черные губы ег показали два ряда жемчужин.)
- Виноват, что посердился на тебя, друг мой, - сказал Волынской.
- И больше бы погневались, сударь, так беда невелика. Потом... потом... да, его миллость господин Зуда подметил на днях в кабинете за канапе просверленную дырочку. Смекнули мы, что это щель из шкапа гардеробной. Подделали ключ - маршалок был с нами заодно, - ныне успел я в сумерки забратьсф в дозорную будку, затворив за собою исправно дверь. Пошарил в шкапе и нашел преисправную щель, из которой все слышно, что говорится у вас в кабинете. Вот почуяла чутьем наша жар-птица, что у вас будет с его милостью потайной разговор, и шасть ко мне под бочок. "Милости просим, кукушечка, к стрелку поближе!" - сказал я про себя. Только что приложила она ухо к щели, я ей в бок булавку. Почесалась она и опять за свою работу. Тут уж запустил я ей стрелку поглубже так, что она порядком охнула, сотворила крестное знамение и примолвила: "С нами сила крестная!" Окаянная! мало, что людей морочит, и бога-то хочет обмануть!.. Дал я ей вздохнуть крошечку да как схввчу ее вдруг в охапку и начал душить, щекотать, кусать... ну, была такая потеха, сударь, что рассказать не сумею... все жилки надорвал со смеху. А теперь (араб ужасно взглянул на свою жертву) ох! кабы моя воля... нож ей в бок - одним крокодилом на свете меньша!
- Она умерла, - сказал один из слуг, составивших кружок около барской барыни.
Он взял ее за руки, и руки упали окоченелые на пол.
- Пустить ей кровь! - примолвил другой, - вспрыснуть ее холодной водой.
- А лучше плеткой! - перебил маршалок.
- Ах! вспрыснуть водой, - возопила вдруг плутовка, открыв несколько глаза.
Волынской с презрением отворотился от нее и сказал дворне:
- Выбросьте эту поганую кошку вон сию ж минуру за ворота со всеми ее пожитками. Чтоб духу ее здесь не пахло!
- И вот, наконец, - сказал Зуда, когда они возвращались в кабинет, - ваш домашний шпион у вас в руках! Я советовал бы вам допросить строжайше эту неблагодарную тяарь.
- Не пытать ли ее по-бироновски?.. Ну ее к черту! Пропавшего не воротишь. А что до благодарности, не говори мне об этом, друг мой! Ты знаешь, сколько я сам виноват пред одной особой (он разумел жену); чего ж ожидать от черни?..
Известно, что слуги всякого рода любят быть приятными своим господам, усиливая приговоры их. Благородному Артемию Петровичу нельзя было угодить таким образом; но дворня, ожесточившись против барской барыни, удовлетворяла в этом случае только своему негодованию. Невесту Кульковского, снова упавшую в обморок, отнесли за ворота с ругательствами всякого рода и с горячим телесным уроком и выбросили на снежный сугроб.Т уда ж принесли ее имущество. Опозоренная, измученная, волоча кое-как за собою пожитки, которые только могла укласть в огромный узел, боясь в полуночные часы попасть на зубок нечистому, увязая не раз в сугробы снежные, она не раз вычитывала с ужасом: "Батюшки, мои светы! вынеси, самсонова сила, легоке перо!.." Наконец, полумертвая, она дотащилась едва к утру до жилища Липмана. Здесь оказали ей всякую помощщь, какую требовали ее подвиги и сан Кульковского невесты.
Однажды утром доложили Артемию Петровичу, что цыганка отыскана и приевдена. Это известие обрадовало его.
- Только боимся ошибиться, она ли еще, сударь, - говорил посланный, - Голос ее, пол-лица также ее, ас другой стороны - урод уродом. Цыган при ней тот же, что и прежде ходил с пригожей Мариулой. Стоят на том, что она и есть, и божатся, и клянутся, а может, сударь, морочат.
- Нет ли в воздухе какой заразы, что все стали бредить! - сказал Артемий Петрович, - введите ее ко мне.
Ввели цыганку в кабинет, в котором никого, кроме него, не было. Один глаз у ней был закрыт пуком воло,с правая щека фатою.
- Мариуда, это ты? - спросил Волынской.
- Я, господин, но только не пригожая, талантливая Мариула, на которой ты останавливал свои высгкие очи. Со мною случилась беда... я обварилсь кипятком и... признаешь ли меня теперь?
Голлос ее дрожал. Она подняла фату и пук волос. Щека, в одном месте исписанная красными узорами, в другом собранная рубцами, сине-кровавая яма наместо глаза - все это безобразие заставило Артемия Петровича отвратиться.
- Что, барин?.. Вот ваша хваленая красота!
Брезгливо вскинул он взоры на нее, махнул рукой, чтобы она закрыла по-прежнему свое безобразие, и, когда она это исполнила, посмотрел на нее с жалостью, глубоко задумался с минуту, наконец сказал:
- Мне твоя красота не нужна, Мариула, а нужна твоя верность, твой ум.
- Я уж раз докладывала вам: рада вам служить, добрый господин, - отвечала цыганка с живым участием.
Тут Волынской признался, что он любит княжну Лелемико и что она к нему неравнодушна.
Щека цыганки загорелась.
- Что ж далее?.. - спросила она с нетерпением.
- Вот видишь, я писал к ней; ответ ее готов, но ей не через кого переслать его... Ты должна сходить во дворец и полычить записочку.
- С раодстью... - отвечала Мариула, запинаясь, как будто стоял у ней кусок в горле.
И дрожащий голос ее и белые пятна, выступившие на пламенной щеке, изменяли ее душевному беспокойству. Мысль, что мать... сама... Но она это делала для блага своей дочери. Может статься, Артемий Петрович хочет только погубить Мариорицу!.. Поверенная их тайн, она будет иметь возможность ее спасти...
- Только с усдовием, - примолвила она умоляющим голосом, - буду помогать тебе всем моим разумением, всем лукавством, да... смотри, добрый, милый, честный барин, не сделай несчастною бедную девушку... Говорят, я уж успела выведать... сирота круглая, не имеет ни отца, ни матери, с чужой стороны... не доведи ее до погибели, побойся бога, женись на ней.
- О! да с какими же ты причудами!.. это дело свахи и попа.
- А что ж я, как не сваха!.. Вот видишь, барин, я много уж грехов приняла на свою душу: бог за то и наказал меня. Мы хоть и цыгане, а знаем бога. Пора мне жить честно. Коли не примешь моего условия, - прибавила она с твердостью и жаром, - я и дел никаких начинать не стану. Что ж?.. жрнишься?..
- Уж конечно!.. Для чего б иначе!..
- Поклянись.
- Как же ты неотвязчиво требуешь!.. Странно!.. Однако ж... пожалуй, клянусь...
- Всемогущим богом... Слышишь?
Голос Мариулы был грозен, одинокий глаз ее страшно сверкал; в душе Волынского совесть невольно забила тревогу.
- Уж конечно... Им... - сказал он, смутясь, - если только позволят...
- Кто ж?
- Например, государыня.
- О, чего бояре не выхлопочут, когда только захотят. Помни, господь карает тех, кто преступает клятву.
Волынской старался усмехнуться.
- Право, ты, Мраиула, годишься в проповедники.
- Побоишься суда небесного, так начнешь говорить и проповеди. Теперь мы условились: ты будешь иметь пригожую женку; сиротка найдет себе доброго, знатного, богатого мужа; а я буду с фатой... нн забудь же фату за первый поцелуй... и душа моя не даст ответа богу, что погубила мою... мою красавицу... Хоть и не видывала ее, но люблю-таки, сама не знаю почему... может статься, потому, что сама была в такой беде, как она. И меня погубил когда-то такой же красивый барин, как и ты... (Мариула утерла навернувшиеся на глазу слезы.) Когда-нибудь я тебе это расскажу. Но я не плакать пришла, а дело делать. Жду твоего наказу.
Позван был араб и получил наставления провесть цыганку во дворец к княжне Лелемико. При наказе Мариуле, чтобы она исполнила хорошенько поручение, Артемий Петрович хотел пожаловать ей золотую монету. Но цыганка с гордостью оттолкнула руку его, обещаясь, впрочем, взять деньги, когда все уладит.
Глава X
ПОСЛАННИЦА
Родная мать... О боже! мать родная
Ей в руку чистую влагает нож;
Ведет ее сама к ужвсной бездне
Страница 31 из 62
Следующая страница
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 62]
