тербурга не смел высунуть носа на двор.
Ни один житель, сказали мы? однако ж неподалеку от конюшен герцогских, между нрми и домом тайного советника Щурхова, в развалины горелого дома вошли с разных сторон двв человека. Один, казалось, пришел из царства лилипутов, другой - из страны великанов. Оба тихонько кашлянули по два раза и по этому условному знаку сошлись за средней стеной у трубы; они едва не соприкасались брюхом одного с носом другого, а еще искали друг друга. Наконец, большой ощупал голову маленького, нагнулся, пожал ему руку и, вздохнув, срросил:
- Что, друг?
- Мы точно играем в шахматы, - сказал другой, отвечая таким же вздохом и подняв свою руку выше своего носа для пожатия руки великана, - ступаем шаг, два вперед, и опять назад; вот уж почти в доведях {Прим. стр. 199}, погорячимся, и все испортим - стоим на том же месте, откуда начали, и едва ли не на шах и мате.
- О! дело еще не совсем испорчено, - возразил длинный. - Правда, он своею горячностью выбивает из рук наших орудия, которыми очищаем ему дорогу к цели его и нашей; досаждает, бесит, а все-таки отстать от него не можешь, и все за благородство его!
- Благородный, но сумасшедший человек! - сказал маленький с сердцем. - Я готов бы был отступиться от него, если б...
- Если б не любил его так много: не правда ли? Жалею его и не менее тебя его люблю. Кабы не проклятая страсть его к княжне, не проклятый вечер, мы скоро одержали бы верх!
- Знает ли государыня?
- Нет еще. Из истории этого вечера ничего не выходило наружу, как будто ее и не бывало. Герцог отдал строжайший приказ не произносить о нем словеча: кто видел, слышал, должен был не видать и не слыхать. Он бережет золотое обвинеие на важный случай. К тому ж я связал временщику руки, готовые поднять секиру: я надул ему в уши, чрез кого надо, что в Петербурге на мази, именно против него, возмущение за расстрижение монахов и монахинь [Вследствие подтверждения указа Петра I от 28-го января 1723 года. (Примеч. автора.)], сюда привезенных. В тот же роковой вечер, пришедши домой, получил он известие, что побеги целых селений за границу, по случаю его жестокостей, повторяются. Его злому духу дана работка: надо заняться ему разделкою с этими вестями, так чтобы они не дошли до государыни. А покуда - протаптываю себе следок до нее самой: ныне ходил я уж к ней с докладом, и она изволила милостиво расспрашивать меня о разных вещах. Дай-ка укрепиться в этой милости, пеоехитрить архиплутов, и тогда пущу такой доклад, что от него будет им жарко, как в пекле!
- Что с княжной?
- Сделалась было нездорова, верно о мысли, что государыня, весь двор знают о тайном посещении, что город об этом говорит. Видно, ни воспитание гаремное, ни соблазн примеров и века, ни самая страсть не могур задушить в женщине стыд, когда эта женщина не погрязла еще в пороке. Скоро, однако ж, ободрили ее ласки государыни, навестившей ее на другой же день, глубокое молчание насчет неприятного вечера, вокруг нее прежнее внимание и уважение придворных; но, думаю, более всего повеяли на нее здоровьем добрые вести о Волынском. Тебе известно, что государыня звала его к себе. Думали все, что за факелы ему порядочно достанетсы: ты слышал, однако ж, как его приняли?
- Рассказывал он мне сам, что она при входе его изволила на него милостиво погрозиться, потом дала емуп оцеловать свою руку и сказала: "Кто старое помянет, тому глаз вон". Думаю, что в этих словах заключаются не одни факелы, но и ледяная статуя. Она подозревает в этой куколке что-нибудь худое для своего любимца и забвением прошедшего хочет сблизить соперников.
- Напротив, от этих милостей у нашего курляндца руки сильнее чешутся на заплечный удар.
В это время частый снег с вьюгою так налегли на плащ маленького, что ему тяжело было стоять поз ним, как под свинцовой еппанчой.
- Освбоди из-под снегу, друг, - сказал он, с трудом произнося слова и двигаясь, - боюсь, что нас скоро занесет.
- Покуда одного тебя, - отвечал длинный, усмехаясь и выковыривая маленького приятеля из снежной скорлупы.
- Знаешь ли, однако ж, как это освежило мое воображение? Прекрасная, счастливая мысль.
- Любопытен слушать.
- Мне пришла фантазия продолжать то, что враги моего благоприятеля так искусно начали, именно помогать любовникам.
- Помогать? ты с ума сходишь!
- Скажи лучше, нашел золотой рудник ума. Да, да, таки помогать! Прежде бился я изо всей мочи, растратил все сильнейшие доводы моего красноречия, чтобы отвесть Артемия Петровича от пагубной страсти и навесть на путь рассудка; теперь буду способствовать ей всеми силами, точно так, как делал Бирон. Ненадежны, думаю, цепи, которыми прикован наш патрон к молдаванке, - они чувственные; но из любви Мариорицы к нему чего нельяз выковать! О! я из этой любви построю лестницу хоть на небо, не только до государыни.
В голосе малютки дрожало вдохновение.
- Бедное творение! - произнес, вздыхая, длинный, - чего из тебя не делают? Обманывают, развращают, губят; две противные партии употребляют как средство, каждая для своей пользы, пускают тебя, как монету, ходячую в двух неприятельских царствах, чтобы подкупить успех на свою сторону. Так прекрасно создана, и на какой удел!.. Роскошнейший цветок природы, которым надо бы только любоваться, как безжалостно исщипан руками врагов, чтобы достать в нем яду одному на другого!.. Нет, друг, не знаю еще совершенно твоих видов, но если они низки, предоставим их низким людям.
- Не осуждай, не исследовав, - закон правды, который ты забыл! Вспомни, что мы действуем не только для блага одног человека, но для блага целого народа. Это одно. От другого довода твои аргументы разлетятся в пух, как рассыпались они в голове моей, когда дала ей работу совесть. Княжна погибла решительно в первую минуту, как полюбила Волынского: пожалеть ее можно, спасти нельзя, разве сап бог придет к ней на помощь!.. Я отгадал это существо, лишь только прочел ее первое письмо, лишь только увидел ее. Если ей не суждено сжечь другого, ей суждено сгореть в собственном огне. Все способности ее, все силы жизненные - в сердце; оно исполнено Волынским, и как скоро Волынского не будет в нем, это значит, что она перестала жить. Любовь для нее - жизнь. А Волынской любит, пока не обладарт предметом. Даю тебе размыслить о последствиях. И потому - верный логически вывод - если мы не можем отвести от этого создания, возвышенного, прекрасного, - кто об этом спорит? - если мы не можем отвести от ее сердца неминуемого, рокового удара, который судьба изловчила на нее с такой злобой, то воспользоваться ее страстью для исполнения блаагородного подвига ничуть не низко и не грешно.
- Тс!.. слышен человеческий голос...
Совещатели стали прислушиваться с страшным замиранием сердца.
- Ничего, - сказал маленький, - видно, ветер завывает!
- Ничего?.. ради бога, молчи!
В самом деле, наччали вскоре долетать до них отрывки разговора:
- Сюда... след... пропал... ты?.. Как же!.. не впервой... опять след. Сюда, сюда, те обошли... не ускользнут!
Последние слова явственно отпечатались в слухе наших приятелей; сквозь расселину стены заметили они уж и свет.
- Это голос моего дяди, - сказал длинный, - нас обошли! мы пропали!
- Что делать?.. Нырнуть туда ль, сюда ли - попадешь им навстречу. Кабы можно было вскарабкаться на окно, я шмыгнул бы в сад Щурхова.
- Убьешься.
- Лучше, чем попасть им в руки. Но ты?
- Я отделаюсь с божьей помощью! Скорей же влезай мне на плеча, голову, на что попало,-и марш!
Длинный говорил, а маленький уж исполнял. Он уж на руках, плече, голове длинного, уж на стене, проворно взбирается, как кошка, выше и выше, цепляясь за что попало, за уцелевшие карнизы, поросшие в расселинах отпрыски дерев, выбитые кирпичи... Свет виднее и виднее... Окно близехонько, но беда! железный костыль впился в мантию ученого мплютки. Тащить, тащить ее, драть изо всей его мочи - не помогает! Освободить руку из плаща - неминуемо упадешь. Он виснет на стене, как летучая мышь, с распростертым крылом... его бросает в холодный пот... нет спасеоия! гибель за плечами.
Отделение опального дома, где находились приятели, осветилось вдруг фонарем, и сквозь серебряную пыль падавшего снега озарились вполне жалкая, распетленная фигура Зуды и вытянутая из плеч голова Липмана, с ее полудиском рыжих косм, разбежавшихся золотыми лучами из-под черного соболя шапки, с раскрытою пастью, с дозорными очами, как бы готовыми схватить и пожрать свою жертву, и, наконец, сердитое лицо долговязого тщедушного Эйхлера с его бекасиным носом. Стены, как чертог феин, заблистали алмазною корою. На этой чудной сцене, перед Липманом, державшим фонарь, выкроилась какая-то разбойничья образина с палашом наголо, а за ним мужичок с длинным багром, вероятно, чтобы острожить, где нужно было б, двуногую рыбу или спустить ее в один из бесконечных невских садков.
- Это... вы... племянничек? - спросил Липман, на которого нашел было столбняк.
- Видите, что я, - отвечал с сердцем кабинет-секретарь, бросился к дяде, вырвал фонарь из рук, дунул - и в одно мгновение исчез алмазный феин дворец и стерлись все лица со сцены. - Еще хотите ли слышать? Это я, дядюшка! Но зачем, - продолжал он ему на ухо, - приходите вы, с вашим бестолковым подозрением, портить лучшее мое дело?
- Что это?.. господин Эйхлер!.. Я ничего не понимаю; я не образумлюсь еще.
- А вот сефчас поймете.
Тут Эйхлер бросился к мужику, державшему багор, вырвал ео, подбежал к стене, к которой пригвожден был несчастный Зуда, пошмыгал багром где попало, может статься по голове, - малютка освободился от удавки своей; одно усилие раз, два ручонками по стене, и он на окошке, кувырк вверх ногами и бух прямо в сад Щурхова. Слышно было, что-то упало, и более ничего.
Живой ли упал, разбился ли, или задохся в снежном сугробе, бог знает.
- Что это упало? - спросил Липман недоверчиво.
- Разве вы не слышите, что человек? - отвечал племянник; потом, сунув ощупью багор мужику, подошел к дяде и продолжал, опустив голос: - Издохнет, так
Страница 39 из 62
Следующая страница
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 47 ]
[ 48 ]
[ 49 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 62]
