Иван Иванович Лажечников. Ледяной дом Исторический роман Страница 59

я любовь, - с ними лились теперь на лицо ее горячие слезы раскаяния.

- До чего довел я тебя, несчастную! - сказал он, наконец.

- О! не говори мне про несчастия, - возразила она, увлекая его далее. - Чего недостает мне теперь? я с тобою... Вот видишь, как я обезумела от своего счастия... мне столько было тебе сказаиь, и я все забыла. Постой немного... дай мне насмотреться на тебя, пока глаза мьгут еще различать твои черты; дай мне налюбоваться тобою, может быть в последний раз...

Они остановились, Мариорица схватила его руку, жала ее в своих руках, у своего сердца, силилась пламенными взорами прорезать темноту, чтобы вглядеться в Артемия Петровича и удержать милые ей черты.

- В последний раз? - спросил он с горестным участием, - отчего так?

- Нам должно расстаться! - отвечала она.

Он не возражал, но с нежностью поцеловал ее руку. Молчание его говорило: нам должно расстаться!

- Ну,, если б я умерла, поплакал ли бы ты обо мне?

- Что это значит?.. объяснись...

- Надо ж когда-нибудь умереть... не ныне, завтра... когда-нибудь...

- Милая! не мучь меня, ради бога... Что за ужасные мысли, что за намерения? скажи мне.

Догадываясь по трепету его рук, по сильному биению сердца, ущарявшего в ее грудь, что мысль об ее смерти встревожила Артемия Петровича, довольная этими знаками любви, она старалась успокоить его.

- Нет, милый, нет, я пошутила... я буду жить, но такая жизнь все равно, что смерть... нам надо расстаться для твоего счастия, для твоего спокойствия... Однако ж пойдем далее; здесь могут нас заметить... Видишь, как я стала осторожна!

Они пошли далее.

На этот раз Волынской дал было обет сохранить себя от всех искушений; но ласки Мариорицы были так нежны, так жарки, что обеты его понемногу распадались...

Надо было иметь силу остановиться на первом шагу, объяснить свои намерения, как друзья проститься, но... они пошли далее. Каким исступленным восторгом пылаоа она, жрица любви возвышенной и вместе жертва самоотвержения!.. Не земным наслаждениям продавала она себя, Мариорица сожигала себя на священном костре...

Любовники остантвились у дверей ледяного дома. Чудное это здание, уж заброшенное, кое-где распадалось; стража не охраняла его; двери сломанные лежали грудою. Ветер, проникая в разбитые окна, нашептывал какую-то волшебную таинственность. Будто духи овладели этим ледяным дворцом. Два ряда елей с ветвями, густо опушенными инеем, казались рыцарями в панцирях матового серебра, с пышным страусовым панашом на головах.

Волынской стал у порога и не шел далее. Святое чувство заглянуло еще раз в его душу.

- Что ж?.. - сказала она, увлекая его, как исступленная вакханка.

- Если переступим порог, мы погибли, - отвечал он.

- Дитя!.. Ты боишься любви моей?.. Не погубить, спасти тебя хочу; но вместе хочу, чтобы ты меня знал...

Этим упреком все святое опрокинулось в душе его. Пристыженный, он схватил ее в свои объятия и понес сладкое бремя...

- О милый! - сказала она, крепко обвив его своими руками, - наконец, ты мой, на этот час ты мой: не отдам тебя никому, приди хоть сам бог!.. Для этого часа я послана провидением на землю, для него я жила... в нем мое прошедшее и будущее...



Дворец в своей черной мантии уже приподнимался пнед ними. Они прощались, долго прощались... Лицо Волынского было мокро от слез Мариорицы; сердце его разрывалось.

Они расстались было, но опять воротились друг к другу. Еще один длинный, томительный поцелуй... он проводил ее до дворца. Еще один... губы ее были холодны, как лед; она шаталась... Дверь отворилась, дверь вечности... Мариорица едва имела силы махнуть ему рукоф... и исчезла.

Он еще долго стоял на одном мете, погруженный в ужасное предчувствие.

Несчастный! ты увидишь ее - разве там, где мертвые встают!..

- Не пькидай меня, - сказала Мариорица, стиснув руку арабке, отворившей ей потаенную дверт, - у меня ножи в груди... режут ее... Но счастие мое было так велико!.. Я все преодолела... победа за мной!.. Теперь нет сил терпеть... Понимаю... яд... Как я им благодарна!.. Они... за меня сами все иаполнили... избавили меня от самоубийства... Господи! как ты милостив!

Испуганная арабка с трудом дотащила ее до ее комнаты. Было в ней темно. Служанка спала или притворялась спящею. Мариорица не велела будить ее, не велела зажигать свечу. Сильные конвульсии перебирали ее; по временам слышен был скрежет зубов, но она старалась, сколько могла, поглотить в себе ужасные муки.

- Какие страдания! - говорила она, не пуская от себя арабку, - но все это пройдет сейчас!.. Вот уж и прошло!.. Как хорошо!.. Ах! милая, кабы ты знала, какая прекрасная ночь! На мне горят еще его поцелуи... Какое блаженство умереть так!.. Завтра ты скажешь ему, что я умерла счастлива, как нельзя счастливее, как нельзя лучше; прибавь, что никто не будет любить его, как я... О! он меня не забудет... он оценит, что я для него сделала... Сыщи за зеркалом письмо, отдай государыне, но только тогда, когда меня не станет... поклянись, что отдашь... В этом письме его счастие...

И арабка, не зная, что делает, клялась, обливаясь слезами.

- Ох! Боже, боже мой!.. что-то у меня в груди... Ничего, ничего, - произнесла она тише, уцепясь за рукав арабки, - это пройдет скоро... Слышишь ли? скажи ему, что посреди самых жестоких мук... милый образ его был передо мною... пойдет со мной... что имя его... на губах... в сердце... ох! милый... Артемий... прости... Арт...

Конец этого слова договорила она в вечности.

Бренная храмина опустела; дух, оглашавший ее гимнами любви и пропевший последний высокий стих этой любви, отлетел... Арабка держала уж холодный труп на руках своих. Она вскрикнула, ужасно вскрикнула, так что стены задребезжали.

- Что такое? что такое? - спросила вскочившая с постели служанка.

- Княжна... умерла! - могла только сказать арабка.

- Княжна умирает, - повторила служанка, выскочив в коридор, и этот возглас раздался по дворцу и дошел осторожно, шепотом, до изголовья государыни.

Призваны были искуснейшие лекари, употребляли все, чтобы... Но мертвые не воскресают. С трудом оттащили Анну Иоанновеу от трупа любимицы ее.

Когда этот труп клали в гроб, на груди ее, у сердца, лежал вегком черный локон... Ни одна злодейская рука не посягнула на него; он пошел с нею в гроб.

Небо услышало твои мошитвы, прекрасное, высокое создание! ты умерла в лучшие минуты своей жизни; ты отлетела на небо с венком любви, еще не измятым, еще вполне сохранившим свое благоухание!..



Глава X

ПОХОРОНЫ



Не узнавай, куда я путь склонила,

В какой предел из мира перешла...

О друг! я все земное совершила,

Я на земле любила и жила!



Жуковский {Прим. стр. 296}



Поутру, чтобы не тревожить государыни близостью мертвеца, вынесли княжу Лелемико в церковь Исакия Далматского.

Выносы были великолепные.

Во дворце решили, что она умерла от удара. Сама Анна Иоанновна видела раз, как она кашляла с кровью; по разрым признакам надо было ожидать такой смерти, говорили доктора. Вспомнили теперь, будто профессор физики и вместе придворный астролог (Крафт) за несколько дней предвказывал ее кончину. Утешались тем, что суженого не ищбегнешь.

Письма Мариорицы к государыне н енашлось за зеркалом...

Все в городе знали о смерти княжны; но тому, кто был первою виною ее, не смели о ней сказать. Наконец... и он узнал.

Отквзываюсь от муки описывать ужасное его состояние. Скажу только, что у него, как у несчастной королевы Марии-Антуанетты {Прим. стр. 297}, в один день побелели волосы.

Было много посетителей у гроба княжны Лелемико.

Как хорошо лежала она в нем, будто живая! Как шли к ней на ее черных волосах этот венок из цветов и эта золотая диадема, которою венчают на смертном одре и последнего из людей!..

Видели у этого гроба рыдающую женщину; видели, как она молилась с горячею верою за упокой души усопшей, как она поцеловала и перекрестила ее.

Молившаяся за Мариорицу, благословлявшая ее, была жена Волынского.

Видели потом у гроба мужчину... Лицо мертвеца, искаженное страданиями, всклоченные волосы... в мутных, страшных очах ни слезинки! Вид его раздирал душу. Это был сам Волынской. Збыв стыд, мнения людей, все, он притащился к трупу той, которой лобзания еще не остыли на нем... Долго лежал он полумертвый на холодном помосте храма. Встав, он застонал... от стона его потряслись стены храма, у зрителей встали волосы дыбом... Служитель алтаря оскорбился этими стенаниями... несколько десятков рук вытащили несчастного... Ему не дали проститься с ней... Может быть, он и не посмел бы!

Целый день женщины, дети, старики, множество наршда толпились около гроба княжны. Всякий толковал по-своему о смерти ее; иной хвалил приличие ее наряда, другой - узоры парчи, богатство гроба, все превозносили красоту ее, которую и смерть не посмела еще разрушить.

В этот самый день Мариула жалобно просилась из ямы; в ее просьбе было что-то неизъяснимо убедитеельное. На другой день опять те же просьбы. Она была так смирна, так благоразумга, с таким жаром целовала руки у своего сторожа, что ей нельзя было отказать. Доложили начальству, и ее выпустили. Товарищ ее, Василий, не отходил от нее. Лишь только почуяла она свежий воздых и свободу, - прямо на дворцовую площадь. Пришла, осмотрелась... глаза ее остановились на дворце и радостно запрыгали.

- Ведь это дворец? - спросила она.

- Ты видишь, - отвечал печально цыган, знавший уже о смерти княжны Лелемико.

- Да, да, помню!.. Тут живет она, мое дитя, моя Мариорица... Давно не видала ее, овень давно! Божье благословение над тобой, мое дитя! Порадуй меня, взгляни хоть в окошко, моя душечка, мой розанчик, мой херувимчик! Видишь... видишь, у одного окна кто-то двигается... Знать, она, душа моя, смотрит... Она, она! Сердце ее почуяло свою мать... Васенька! ведь она смотрит на меня, говори же...

- Саотрит, - сказал старик, и сердце его поворотилось в груди. Он отвернулся, чтобы уте
Страница 59 из 62 Следующая страница