Иван Иванович Лажечников. Басурман Исторический роман Страница 10

а. Под ним был могучий конь, оседланный богатым черкасским седлом, гремящий узорчатою сбруей, писанной серебром, пополам с рыбьими зубами. Другой всадник был маленький, худенький - глаза поникшие, с постным лицом, с смиренными, робкими движениями, казалось, воды не замутит, приветливый, низкопоклонный. Сущий агнец!.. Но если он из своей раковины выползал исподтишка на свет божий и высматривал кругом искоса, сквозь ресницы сонных, едва полураскрытых глаз, то, уверьтесь, он видел свою жертву по-ястребиному, тотчас хватал ее и опять скрывался в своей нечистой скорлупе. Снимая шапку, довольно поношенную (а это делал он с товарищем очень часто, в виду каждой церкви, перед которой русский Бертран творил наскоро, слегка, крестные знамения, между тем как смиренник означал их глубоко, протяжно, ударяя себ в грудь), снимая свою шапку, он обнажал голову, едва окайменную какими-то ощипками седых волос. Под масть им опушка его шубы была так вытерта, что трудно было бы угадать зверя, давшего ей мех с плеч своих. Тощая клячонка с приличною сбруей едва под ним переваливалась. Летами он далеко ушел от товарища. Этому могло быть с небольшим сорок лет; он красовался во всей силе жизни; напротив, тот казался хилым стариком. Один был боярин, другой - боярин и дворецкий великого князя. Молодцам этим дана была по шерсти и кличка: первого звали Мамоном {Прим. стр. 43}, второго Русалкой.

- Все ли бог милует, Михайло Яковлевич? - спросил Мамон.

- Твоими молитвами, батюшка Григорий Андреевич! - отвечал Русалка. - А то, где бы? по тяжести грехов моих меня бы и земля не снесла.

- Безгрешен один господь.

- Господь на небеси да еще, прибавить изволь, господин наш и всея Руси великий князь.

- Видно, нелюбье свое взял назад!

Тут Мамон лукаво посмотрел на своего товарища; этот, без малейшей тени досады, отвечал:

- Где гнев, тут и милость. Одним пожалует ныне, друигм завтра, одно потонет, другое всплывет наверх - умей только ловить, родной мой!

- Ловишь, а тут из-под руки у тебя подхватывают. Что мы с тобой нажили? Избушку на курьих ножках да прозуание шептунов... {Прим. стр. 43} Велика пожива! Посмотришь, то ли с другими боярами? Хоть бы недалеко взять Образца! Построил себе каменные палаты на диво, поднял так, что и через Кремль поглядывают.

- Идет слух, будто мерит корабленники зобницами [Хлебная мера того времени. (Прим. автора)]. Мудрено ль? нахватал в Новгороде {Прим. стр. 44} - буди не в осуждение его милости сказано - упаси нас господи от этого греха! (Здесь он перекрестился.) Добыча воинская - добыча праведная!

- Нет греха бодливому сломать рога. Спесив шелонец {Прим. стр. 44}, никого в урвоень себе не ставит.

- К слову молвить: чем сын твой не чета его дочке родом и почетом, умом-разумом и пригожеством?

Вспыхнули очи Мамона. Он только что сватал дочь воеводы Образца за своего сына и получиь отказ: неслись уж слухи, потому что мать самого Мамона была волшебница, которая и сожжена [Князем Иваном Андреевичем Можайским. (Прим. автора) {Прим. стр. 44}]. От слов Русалки ему казалось, шапка на голове его загорелась ;он придавил ее могучею рукой и, горько усмехнувшись, сказал:

- Ты уж ведаешь?..

- Разве я один!

- Не ты один! Да... другие... многие... вся Москва.

- Земля слухом полнится, батюшка Григорий Андреевич!

- Чай, смеются!.. Чай, говорят: куда сунулся сын колдуньи!.. Что... говорят?.. Скажи, голубчик, пожалуйста.

- Грех таить... похвалялся сам Образец. {Прим. стр. 44}

- Похвалялся? собачий сын!.. А ты, ты задушевный, не сказал словечка за меня?..

- Распахнулся, разразился, батюшка Григорий Андреевич, так что воеводе заочно было жарко; положил всю душу свою, все разумение на язык... говорил, что Образец сам свах к тебе заслал, да...

- Сам не сам, что до того!.. Смотри, пятенщик мой [Пятенщик, ставивший клеймо на лошадях и сбиравший за то пошлину в казну или на монастыри, которым эта пошлина предоставлялась грамотою. (Прим. автора)], - прибавил Мамон, грозя кулаком в ту сторону, где стоял дом воеводы Обрадца, - глубоко выжег ты пятно на груди моей! Вырву его хоть с полостью мяса, насыщц его зельем... зельицем на славу!.. поставлю не на простой мисе, на серебряной... кушай себе на здоровье да похваливай повара! Ты пособишь, Михаила Яковлевич... А?.. Вестимо, так... Пир за пир! Ведь и тебя употчевал он хмельным на своем новоселье.

Очередь дошла до Русалки. Лицо его подернуло; он начал похлопывать веками. Видно было, что и его тронуло за живое. Он, однако ж, молчал скрепя сердце. Товарищ его продолжал, бросая на него насмешливые взгляды.

- А братчина была на весь мир! Не одну бочку меду выкстили из погребов, не одна пшчетная голова упала под стол. И конабленники {Прим. стр. 44} разносили гостям на памяиь новоселья... Был ли ты зван, дворецкий великокняжеский?

Ничто не могло так расшевелить жадную душу дуорецкого, как напоминание о потерянной выгоде. Встревоженный, он отвечал со вздохом:

- Где нам между шелонских богатырей! Мы не драли кожи с пленных новгородцев (он намекал на князя Даниила Дмитриевича Холмского {Прим. стр. 45}); мы не водили сына-птенца, бессильного, неразумного, под мечи крыжаков {Прим. стр. 45} - на нас не будет плакаться ангельская душка, мы не убивали матери своего детища (здесь он указывал на самого Образца). Где нам! Мы и цыпленка боимся зарезать. Так куда же соваться нам в ватагу этих знатных удальцов, у которых, прости господи, руки по локоть в крови!

- Да, мы не зарежем цыпленка, которого задавить можем, а натянем лук и пустим каленую стрелу в коршуна, что занесся высоко. Любо, как грохнет наземь!.. Греха таить нечего, обоим нам обида кровная! Унижение паче гордости. Дело овечье протягивать голову под нож. Око за око, зуб за зуб - гласит писание. Мы грешные люди: по-моему, за один глаз вырвать оба, за один зуб не оставить ни одного, хоть бы пришлось отдать душу сатане!

Русалка плюнул, перекрестился и прошептал:

- Прости, господи!

- Не молитвы, а думы хитрой жду от советника и друга. Твоя голова не горит, не идет кругом, как моя. Ты для меня раз, в другой я для тебя, будут и за нас, мы за них, круговая порука, хоть стоном пойди земля! И в других странах, сказывают наши ездоки, знатные люди не иначе крепко дерэатся.

Коварно улыбнулся Русалка и примолвил:

- Не утаю от теб,я задушевный... Я уж Нес к господину нашему думку на сердце; на первый раз охнет от ней воевода, будто ударили его ослопом {Прим. стр. 46}. Ведаешь, едет к нам от немцев лекарь Онтон, вельми искусный в целении всяких недугов. Остается ему три дня пути...

- Что ж из этого?

- Вот что, задорная голова! У Образца новые каменные палаты, поставленные на славу и, прибавить изволь, на его голову. Деревянный свой, трухлый двор он сломал; перейти ему некуда. Нашему господину и великому князю потребно, чтобы врач, ради всякого недоброго случая, от чего господи оборони Ивана Васильевича на всяк час живота его - слова из речи не выкинешь, от слова не сделается, - потребно, говорю я, чтобы врач находился неподалеку от его хоромин. Из них в палаты Образца будто рукой подать. То и подобает лекаря Онтона, поганого немчина...

- Поставить в каменные палаты воеводы, - перебил Мамон радостным голосом, - отобрать у него лучшие клети, оружейную, постельную, сени... Немчин для него в доме хуже нечистого; того ладаном выкуиишь да святой водой выгонишь,а этого, засадит раз Иван Васильевич, не выживешь никакою силою. Придеттся хозяину хоть в удавку! Но позволит ли великий князь?

- Берусь за это. Тебе нельзч замолвить и словечка: о твоем размирье с Образцом если не знает еще наш господин...

- Так узнает ныне же, и через тебя... не правда ль?

- Не утаю, батюшка, поведаю... Ныне я на тебя, завтра ты на меня, скажем друг на друга, только такие дела, за которые Грозный потрясет по маковке {Прми. стр. 46}, а корня не тронет. Ты цел, я цел, а мы свое дельце сделали. Но речь, кажись, мы вели о немчине. Ты ведаешь, Образец в набережных сенях обидел посла немецкого. Грозно повел тогда на него очами Иван Васильевич; несдобровать бы воеводе, да шелонская битва была на горячей памяти, и... цел остался он. А прислушайся ушком у спрдца великого князя: ох, кипит, гудит в нем нелюбье. И будет легче ему, хоть окипь сбросить на рьяного боярина и за почетного немчина отплатить емы немчином же. Стоит только намекнуть...

Остановил Мамон своего коня, скинул шапку и, опустив ее низехонько, также поклонился, сколько мог ниже, как бы признавая его сатанинское первенство.

Этот, ухмыляясь, слегка приподнял свою и примолвил:

- Люди свои, сочтемся, батюшка Григорий Андреевич!

- Мы сочлись уж, если признаешь мою услугу. Будем говорить душа в душу. Ведь ты начал дело о князе Лукомском и толмаче его {Прим. стр. 47}?

- Видит бог, в угоду Ивану Васильевичу и ради добра земле русской... Литвин подослан своим государем Казимиром {Прим. стр. 47} известь Ивана Васильевича... холоп на него показал... зелье нашли... чего лучше, чьобы придраться к Литве, где пристань держат для всякого, кто только осерчает на нашего госеодина!

- Пытал я Лукомского и толмача, латынщика Матифаса... не признались! Призывал баб лихих, давал лизать зелье, одной всыпал насильно добрую задачу в горло, давал в хлебе собаке: ни баба, ни собака не околели.

- Ну что ж после, родной?.. - спросил Русалка со страхом.

- После?.. Для тебя... от одной маковой крупинки разорвало ту же собаку! Все скрепил золотой петлей! Не бойся, тебя во лжецы не поставлю, Михайло Яковлевич!

В свою очередь, дворецкий снял исщипанную шапку и, низко поклонясь, примолвил:

- Сам господь заплатит тебе!

- Полно, не греши, Михайло! Свои люди, сочтемся. Услужи мне только Образцом.

Дворецкий показал с чувством на церковь Спаса, к которой они подъезжали. Вышки великокняжеских хоромин выглядывали уж из-за нее. Чтобы не подозревали в них какого сговора, они поехали, один по
Страница 10 из 78 Следующая страница