- В судебнике уложено, - отвечал Гусев: - "А доведут на кого татьбу {Прим. стр. 56}, или разбой, или душегубство, или ябедничество, или иное лихое дело, и будет ведомо лихой, и бояринну того велети казнити смертною казнью, а исцево допрачити; а что ся останет, ино то боярину и дьяку..."
- Законники, во-первых, о себе помнят. Небось о пошлинах боярину и дьяку не забыли! Написано ли что у тебя о государском убойце и крамольниках?
- И в помышлении такого случая не имел.
- То-то!.. Вы, законники, все пишете листы за листом, да не дописываете. А там судьи праведные начнут пополнять, да пояснять, да посулы брать за темные недосказы. Закон должен быть уложен, словно открытая ладонь, без перстаницы {Прим. стр. 56} (великий князь развернул свой кулак); всякий темный человек довидит, что на ней, и зернышко маково не укроется. Коротка, да ясна, и, коли нужно, сильно хватает!.. А то, пожалуй, наденут на закон дырявую рукавицу, да еще сожмут в кулак: отгадывай, чет или нечет! Покажут то или другое, коли надо!
- Виноват, господине, князь великой!-мы вот что прибавим в судебнике: "А государьскому убойцу {Прим. стр. 56} и крамольнику живота не дати".
- Быти по тому: живота не дать, кто сам посягает на чужую голову! (Тут он обратился к Курицыну, но, вспомнив, что он не сроден к поручениям о казнях, примолвил, махнув рукой.) Забыл я, что курица петухом не поет. (При этих словах в глазах дьяка проникло удовольствие.) Мамон, это твое дело! Скажи моему тиуну {Прим. сто. 57} московскому да дворскому, чтобы литвина и толмача сожгли на Москве-реке. Сжечь их, слышишь ли? чтобы другим неповадно было и помышлять о таких делах.
Дворецкий поклонился и, охолив свою ощипанную бородку, произнес:
- На днях будут сюда фряжские палатные мастера и немчин-лекарь. Пречистая ведает, может, и меж ними есть какие лихие люди. Коли дозволишь молвить, что на разум нашло.
- Говори.
- Пригоже было б им на первый раз острастку дать: для того и казнить злодеев при них...
Великий князь, немного подумав, отвечал:
- За лекаря Антона ручается мне Аристотель: учился у брата его; палатные мастера - фрязы {Прим. стр. 57}, люди добрые, смирные... Однако... кто ведает?.. Мамон, вели подождать казнить до приезда немчина-лекаря; да смотри, чтобы на злодеях железа не спали!..
Здесь махнул Мамону рукой, чтобы шел исполнять его приказ.
- К слову молвить, господине, - сказал Русалка, когда вышел его приятель, - у кого прикажешь поставить немчина?
- Поближе к хороминам моим, ради всякого случая.
- Аристотель говорит, ему зазорно жить в наших избах... а палаты каменны поблизости только и есть, что у воеводы Василия Федоровича Образца. Ты сам приказал на память себе привесть...
Великий князь понял мысль дворецкого и, усмеэаясь, отвечал:
- Пригоже, Михайло, сильно пригоже!.. Боярину это будет нелюбо, да и то сказать, не умреет же от немецкого духа. Пускай его почует, откуда непогода!
Замолчав, он с грозною важностью взглянул на Курицына. Этот начал было говорить:
- Послы от тверского...
- Князя, хочешь ты сказать? - перебил Иван Васильевич. - Не признаю более тверского князя. Что, спрашиваю тебя, что обещал он нам договорною грамотою, в которой был посредником епископ его, ныне к нам прибывший?
- Что он разрывает союз с королем польским Казимиром и без ведома твоего не будет иметь с ним сношений, ни с твоими недоброжелателями, ни с русскими беглецами, что клянется за себя и за детей своих вовеки не поддаваться Литве.
- У тебя лист к королю Казимиру от нашего шурина и доброжелателя, которого называешь еще великим князем тверским?
- У меня, государь.
- О чем там говорится?
- Князь тверской возбуждает короля польского против государя всея Руси.
- Теперь суди нас бог, а правда на моей стороне! Ступай и объяви посланным ко мне Тверью, что я не принимаю их. Было им от меня слово милости: они надругались над ним. Что я им?.. Ветошь, которую они топчут ныне в грязи, а зквтра ставят вместо пвгала в своих садах? Или болван?.. ныне-де покланяются ему, а зквтра бросают в поганое болото с причитаниями: выдыбай, батюшка, выдыбай!.. Нет, не на того напали!.. Пускай ведут изменническую речь с королем польским и величают его своим государем, а я сам приду сказать Твери, кто настоящий их господин. Нет терпения мне более с этими крамольниками!
Говоря это, великий князь разгорался более и более, наконец ударил посохом в пол, и посох переломился надвое.
- К делу, вот разметная наша грамота {Прим. стр. 58}! - прибавил он. - Еще последнее слово. Покажи им эту тростл: если бы погнулась, так была бы цела!..
Курицын, получив роковые обломки, вышел. Любомудр {Прим. стр. 58} того времени, смотря на них, покачал головой и подумал: "Так рушится сильная соперница Москвы!"
- Милости ко мне велики, - продолжал великий князь, немного успокоившись: - Ростов и Ярославль отказываются от древних прав своих. Поспешим ковать железо, пока горячо. Слово дух, а что написано пером, того не вырубишь топором, говорит мне всегда мой мужичок с ногготок, борода с локоток.
Исполинская борода, вследствие поклона ее крохотного обладателя, едва не упала на пол.
- Не тебе, однако, бородка, покончить это дело. А тебе вот что: отправь гонца к воеводе Даниле Холмскому, в его отчину, с словом моим, чтобы он немедля прибыл в Москву; да сходи к Образцу и скажи ему, что я жалую его, моего слугу: ставлю к нему лекаря-немчина, который-де на днях прибудет к нам; да накажи, принял бы его с хлебом-солью да с честью. Вот сколько я на тебя нагрузил.
- По усердию и силе, - отвечал Бородатый. - По ним возмогу снесть и кентари твоих приказов.
- Ладно! А ты, Елизарович, съезди в Ростов и Ярославль и закрепи законным узлом благое даяние... разумеешь?
- Разумею, господине!
Так выпроводил великий князь всех своих дельцов-домочадцев, кроме дворецкого. Гусева пгчтил он Елизаровичем: зато и обязанность его была нелегкая - понудить грозою и ласкою князей ростовского и ярославского к уступке Ивану Васильевичу своих владений, о которой они когдп-то намекали. Русалка остался и умиленно посмотрел на великого князя, как бы хоьел доложить ему, что имеет надобностью нечто сказать.
- Ты что? - спросил Иван Васильевич.
- Позволишь ли молвить потаенное слово?.. Думал было схоронить на душе, не разгневить бы тебя, господине; да Пречистая третий день во сне является, все понуждает: скажи, скажи...
- Ну, к бесу! говори без ужимок; время дорого.
- Ведомо ли тебе: жидовствующая ересь чернокнижника Схарии {Прим. стр. 59} перешла из Новгорода, прозябает здесь, в Москве, многие пастыри духовные заражены ею, ближние твои бояре впали в эту ересь; главный за них печальник дьяк твой Курицын, которого столько жалуешь своими милостями... Ведомо ли тебе, что они вводят в соблазн православных и даже (он осмотрелся кругом, не подслушал бы кто, и прибавил тишр), даже твою невестку.
- Ведомо, - отвечал спокойно Иван Васильевич, - они занимаются наукою любомудрия - во здравие! Пускай себе, лишь ыб своего дела не запускали! А если все бабьи пересуды слушать, так и щей горшка не сварить, не только что царством править. Что ж до Курицына, то запрещаю тебе, и кому бы ни было, говорить о нем худое. Никогда не забуду, что он для меня сделал: крепкая дружба с Менгли-Гиреем, союзы с королем венгерским и с господарем молдавским - все это его забота. И если я силен этими союзами и могу теперь надежно тягаться с Литвою, так за это поклон да еще низкий поклон Курицыну. Ведайте, добро и худо помню до гробовой доски и умею благодарить за то и другое. Выполни, шептун, десятую долю его, и ты спознаешь меня.
- Из усердия к твоему лицу, господине, князь великий, доложил тебе... не смог умолчать... православный народ гласно вопиет против тебя...
При этих словах раскалились очи у Ивана Васильевича. Он воспрянул с своей скамьи, вцепился могучею рукой в грудь Русалки и, тряся его, задыхаясь, вскричал:
- Народ?.. Где он?.. Подай мне его, чтобы я мог услышать его ропот и задушить, как тебя душу. Где этот народ, говори?.. Отколь он взялся?.. Есть на свете русское государство, и все оно, божьею милостью, во мне одном... Слышь, беэдельник? Поди объяви это везде: на торжищах, в церквах, во всех сотнях, во всех концах, вели это прокричать и, коли мало голоса человеческого, вели это прозвонить колоколам, прогреметь пушкам. - Он оттолкнул от себя дворецкого и начал ходить большими шагами по избе. - Православный народ?.. Не тот ли, что ползал два века у ног татар и поклонялся их деревянным болванам, целовал руки у Новгорода, у Пскова, у Литвы, падал в прах перед первым встречным, кто на него только дубину взял!.. Я первый отрезвил его от поганого хмеля, поднял на ноги и сказал ему: "Встань, опомнись, ты русин!" И этот смерд хочет вопиять против своего господина! Ныне оставлю этот народ, и что с ним станется? Сгинет, аки червь под ногою первого удалого прохожего!.. Поди, объяви Курицыну мою милость; скажи, что я жалую его, моего верного слугу, золотым кафтаном... слышь? с плеч моих! И скажи так, чтобы твой народ это знал... Теперь вон, поганый шептун!
Дворецкий бросился в ноги своему властителю.
- Помилуй, государь, отец наш! грех попутал, - вопил он. - Возьми свое нелюбье назад, а я тебе службу сослужу: будешь мною доволен... Князь верейский сильно захворпл... с этой вестью нароком приехал ко мне родич мой... Поспеши, батюшка, гонца, пока не отдал богу душу.
Весть эта судроожно пробежала по сердцу великого княхя; он был ею поражен, и не мудрено. Сын князя верейского жил изгнанником в Литве: надо было царственному домостроителю захватить скорее отчину его, чтобы не помешали недруги.
- Хворает? - спросил он, переменясь в лице. - Шибко хворает, говоришь ты?
- Родич мой сказывает, вряд ли подымется.
- Да, Михайло, ты можешь сослужить мне службу, никогда не забуду. Ты голова негшупая... не придумаю, как н
Страница 13 из 78
Следующая страница
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 78]
