бо горит, и под тобою море горит; ночью господь унижет небо звездами, как золотыми дробницами, и русалки усыплют воду такими ж звездами. А как взбеленятся они и учнут качать судно, так подымут его высоко-высоко, кажись, можно звездочку схватить, и потом окунут на дно и разобьют в щепы о камень, если не успеешь прочесть: "Помилуй меня, боже!" От одного помышления сердце обмирает, а все-таки поплескалась бы на этом море сизой утицей, белою лебедушкой.
- Ах, ты моя ластовица {Прим. стр. 74}, сладкоглаголивая, щекотливая, - прервал странник. - Ты словно летала со мною по морям. Правда, много горя и бед претерпел я, грешный раб божий! Да и то к слову молвить: охота пуще неволи. Вот я не больше был Андрея Аристотелева, а едва ль не все Тверское княжество обошел. Бывало, что лето, то уйду с богомольцами, куда они поплетутся, или пристану к обозу купеческому. Подрос, и замыслам моим не было конца. Идти да идти далеко, на край света, поглдеть своими очааи, что делается в божьем мире, какие звери, птицы, люди живут в разных странах! Все это хотелось мне посмотреть, словно, прости господи, какой дух во мне сидел и приказывал мне странствовать. Да и ныне, вот как сижу на святой Руси, в палатах белокаменных, в тепле, на суконных полавочниках, у боярина-хлебосольца, и пью его меды сладкие, сознаться ли вам, мои милостивцы, и ныне сердце просится за тридевять земель в тридесятое царство. Был я на востоке солнечном, хотелось бы теперь на запад; да немощи одолели... Однако воротимся к нашему грешному странствию, за три моря за синия, оллоперводигер, а первое море...
Нетерпеливая Анастасия перебила его речь:
- Помним, дедушка, помним, много ты бед и горя претерпел. У кого из вас что было на Руси, тот пошел на Русь, а у кого ничего не было ни на душе, ни за душой, поплел, куда глаза его понесли. Ты пошел в Баку, где горит из землии огонь неугасимый. Господи, господи, как мудрено земля твоя устроена! А потом взял ты велик день в Гурмузе {Прим. стр. 74}, где солнце палит человека, будто варом олдает. И пришел ты наконец в стольный гиад великого султана индусов. А в той стране есть обезьяны, с руками и с ногами и со смыслом человеческим, только что не говорят по-нашему. Обезьяны те живут в лесу, и есть у них князь обезьянской {Прим. стр. 74}; когда кто их обидит, жалуются князю своему: придут на град, дворы разваляют и людей побьют. Еще в той стороне есть птица гукук, летает по ночам и кличет: кук-кук; на которой хоромине сядет, тут человек умрет. А если кто захочет ее убить, у ней изо рта огонь выйдет.
Вдруг при этих словах послышалось "тук, тук", будто кто клевом долбил, а потом крик ворона (може тстаться, и вороний). Рассказчица онемела; все, кроме Андрюши, озирались друг на друга и сотворили крестное знамение, приговаривая: "С нами сила крестная! Господи, спаси от беды!"
Веселый вид мальчика и умные шутки его скоро рассеяли их страх. Когда они пришли в себя, Афанасий Никитин, покашливая, перенял рассказ от дочери хозяина.
- Индустанская земля людна вельми и пышна вельми, - начал он...
- Ты опять отобьешься от речи, как в индусах войну ведут, - перебил воеводда, желавший, чтобы рассказом о ратных делах отвели совсем душу его от грустного впечатления, сделанного не нее криком ворона.
- А вот сейчас, милостивец, к этому-то речь и веду. А первое-то море Дербентское...
- Или дория Хвалынская, оллоперводигер, - прервал, смеясь, Андрюша. - Мы это, дедушка, давно знаем.
Воевода погрозил на него пальцем; Анастасия навела странника на настоящий рассказ его, который он так продолжал:
- Салтана носят на кровати золотой; над ним терем аскамитный с маковицей золотой, а над ней горит яхонт с куриное яйцо. Перед салтаном ведут до двадцати коней в санях золотых {Прим. стр. 75}, за ним на конях триста человек, да пеших пятьсот, да трубников, варганников и свилеььников по десяти человек. А коли выезжает на потеху с матерью и с женою, с ним человек на конях десять тысяч и пеших пятьдесят тысяч, слонов триста, наряженных в доспехи золоченые, с городками [башенками. (Прим .автора)] на них коваными, а в городках по шести человек в доспехах, с пушкаами и с пищалями. А на больших слонах по двенадцати человек, да на всяком по два прапорца [знамя. (Прим. автора)], к зубьям повязаны великие мечи по кентарю [quintal, вес. (Прим. автора)], а к рылу великие железные гири; промеж ушей сидит человек в доспехах, с крюком железным, которым его правит. Перед ним идут по сту трубников и плясцов, да коней простых триста в санях золотых, да обезьян за ним сто, да позорных женщин сто. А на салтане кафтан весь сажен яхонтами, шапка - верх алмаз великой: при солнце так и слепит глаза, словно блиставица; [молния. (Прим. автора)] сайдау [колчан. (Прим. автора)] золотой усыпан яхонтами, да три сабли на нем, золотом кованы, седло золотое и снасть [сбруя. (Прим. автора)] золотая, и все золото. За ним благой слон идет, весь в камке наряжен, цепь железная во рту, обивает коней и людей, кто бы ни наступил близко на салтана. В его же салтанском дворе семеро ворот, а в воротах сидит по сту сторожей да по сту писцов-кафаров: кто пойдет, они записывают, и кто выйдет, записывают. А двор его чуден вельми, все на вырезе да на золоте, и последний камень вырезан да золотом описан вельми чудно. Бутханы [Храмы. (Прим. автора)] их без дверей и ставлены на восток. Бут [Идол. (Прим. автора)] вырезан из камня из черного, вельми велик; хвост у него через него, руку правую поднял высоко да простер ее, аки Устенеян [Юстиниан. (Прим. автора)], царь цареградский; в левой руке у него копье, а на нем нет ничего; видение у него и зад обезьянские. Перед бутом стоит вол вельми великой, вырезан из черного камня и весь позолочен; у него рога оованы медью, на шее триста колокольцев, и копыта подкованы медью. И целуют его в копыто, и сыплют на него цветы. Внутрь в бутхан ездят на волах. Индеяне же вола зовут отцом, а корову матерью. Анамаз же [Моление. (Прим. автора)] их на восток: обе руки поднимут высоко и кладут на темя, потом ложатся ниц на землю, да все растянутся по земле - то их поклоны. Индеяне не едят никакого мяса: ни яловины, ни баранины, ни курятины, ни рыбы, ни свинины. Когда едят что, кроются от бесермен, чтобы не посмотрел кто в горнец и в яству; а только посмотрит кто, и они той яствы не вкушают. А едят, покрываются платом, чтобы никто не видел их. Когда ж есть садятся, умывают руки и ноги, и рот пополаскивают. А кто у них умрет, и они тех жгут, да и пепел сыплют на воду...
И много, много рассказывал одноглазый странник о нравах и обычаях индейцев, и дошел он наконец до того, как в Индусах войну ведут. Тут застучал докладчик, кольцо - и оборвал нить его рассказа. Послышался конский топот и вслед за тпм суета слуо на дворе и в сенях. В оружейную вбежал Хабар-Симской и хотел что-то говорить, но отец предупредил его.
- Не в басурманы ли готовишься, Иван, что входишь в клеть не перекрестив лба, не поклонясь добрым людям? Голова, что ли, свалится с плеч от этого поклона?
Сын Образца, покраснев, спешил сотворить перед иконою три крестные знамения и поклониться страннику и Андрею; потом стал в уважительном положении и сказал:
- Дело было к спеху... приехал от Ивана Васильевича дьяк Бородатый.
- Давно ли буйная головушка стала боятьчя государевых дьяков? Разве набедовал что?
- Если бы так, не стал бы кланяться о помиловании, хоть бы великому князю!
- С таким обычаем не мудрено попасть подт опор.
- Тогда разве ударю челом, и то матери сырой зеале. А теперь нагрянула беда, тоолько не на меня, а на дом наш. Дьяк приехал по приказу государя и поведал мне...
Боярин не дал договорить сыну.
- Пусть сам поведает мне... Видно, длинна борода, да ум короток. Прикажи холопам звать государева посланного и сам всттеть его с почетом.
Пока отец с сыном переговаривались, сказочника, Анастасии и коестника ее не стало в оружейной. Боярин, переодевшись в лучшую одежду, нежели в какой был, возвратился в оружейную, чтобы принять дьяка. Этот не заставил себя долго ждать. Сначала показалась исполинская борода, а потом маленький человечек, провожаемый Хабаром, котоиый ухаживал за ним с ужимками.
- Господин наш, князь великой, всея Руси государь, Иван Вссильевич, - заговорил, или, лучше сказать, звпел дьяк в нос, - от пресветлого лица своего избрал меня, своего недостойного холопа, сказать тебе, боярину: едет к нам от немцев лекарь Онтон, вельми искусный в целении всяких недугов; остается ему до Москвы только три дня пути; а поелику великий государь соизволил, чтобы врач, ради всякого недоброго случая... от чего сохрани... каковой отпахни от него ангелы и архангелы крылами своими, яко... от чего... каковый...
Оратор смешался, потеряв нить своей речи; но, подумав немного, продолжал твердым голосом:
- Великий государь соизволил, чтобы врач тот, немчин Онтон, находился неподалеку от пресветлого лица его. И потому жалует тебя, боярин, своею милостью, уложил отвести того немчина постоем на твоих палатах, изобрав в них лучшие хоромины с сенцами...
Надо было видеть, что делалось на лице боярина при слушании этого приказа. Он побледнел, губы его дрожали. Немчин, поганый немчин, басурман, латынщик, один из убийц сына его, будет жить с ним под одною кровлею, осквернит святыню его дома, опозорит его старость!.. А делать нечего; примешь страшного постояльца да еще с хлебом-солью, с добжным почетом. Таков наказ великого князя. Если б Образец не знал, что Иван Васильевич любит то и гнуть, что противится, и не нашел еще железной души, которой не выковал по-своему, то и в таком случае не смел бы не послушаться. Имя государево, второе по боге, держит грозно и честно по старине, по наказу родительскому.
- Я и все мое божье да государево, - отвечал боярин скрепя сердце. - Выбирай в дому моем клети, которые тебе полюбятся.
- Только не светлицу сестры моей! - воскликнул Хабар. - Не останется тот жив, кто чужой заглянет в нее.
- Молчи, - закричал грозно боярин, - курицу яйца
Страница 17 из 78
Следующая страница
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 78]
