к нему брата, с которым хочет заодно царствовать. Докажу ему, что он врет; самому после слюбится! Айдара зовет к себе король польский, Нордоалат умен, Айдар не таков, да все-таки опасен. Вороги мои хитро вздумали: среди белого дня в глазах лисеньки ставят для нее капкан. Покажу им хвост. Что мы за дураки! пять пальцев на руках счестьу меем... В Менгли-Гирее имею верного друга, и куда хочу, его посылаю. Посади, видишь, на его место позубастее да поумней. Вернее посажу их в Вологду, где они и грамотки от своих не получат и куда не заглянет лукавое око татарина. А все-таки слово Андрюше сдержу: в Вологде дадут им льготу.
Слова эти, переданные Антону, всего лучше объяснили, по какой причине содержатся братья Менгли-Гирея, союзника и друга Иоаннова, и нашли в сердце молодого человека извинения жестокой политике.
Новое отделение.
Тут великий князь стукнул посохом в решетку. На этот стук оглянулась старая женщина, усердно молившаяся на коленах. Она была в поношенной кике и в убрусе, бедном, но чистом, как свежий снег, в бедной ферязи - седые волосы выпадали в беспорядке, и между тем можно было тотчас угадать, что это не простая женщина. Черты ее были очень правильны; в мутных глазах отражались ум и какое-то суровое величие. Она гордо взглянула на великого князя.
- О ком молилась ты, Марфуша? - спросил великий князь.
- Вестимо, об умерших, - угрюмо отвечала она.
- О кгм же именно, если дозволишь спросить?
- Спроси об этом, собачий сын, у моего детища, а твоего названого боярина, что ты зарезал, у Новгорода, что ты залил кровью и засыпл попелом.
- О-го-го!.. Не забыда свою дурь, матушка, господыня великого Новгорода.
- Была-таки, голубчик.
При этом слове она встала.
- Не вздумаешь ли опять?
- Над чем?.. Я сказала, что молюсь об умерших. Твою Москву с ее лачугами можно два раза в год спалить дотла и два раза построить; татаре два века держали ее в неволе... чахла, чахла и все-таки осталась цела: променяла только одну неволю на другую. А господина Новгорода великого раз не стало, и не будет более великог Новгорода.
- Почем знать!..
- Подними-ка белокаменную в сотню лет.
- Подниму и в десяток.
- Ведь это не в сказке, где так же скоро делается, как и сказывается. Созови ганзейских купцов, которых ты распугал.
- А, торговка, купцов-то жаль тебе более самого Новлорода.
- От моего торга не беднел, а богател он.
- Брякну денежкой, так со всех концов света налетят торгаши на мои гроши.
- Собери именитых граждан, которых ты заточил по разным городам своим.
- Обманщики, плуты, бунтовщики, не стоят этого!
- Когда ж сила виновата!.. Найди живую воду для убитых тобой. Хоть бы ты и это все смог, воли, воли в Новгороде не будетт, Иван Васильевич, и Новгороду никогда не подняться. Будет он жить, как зажженный пень, что ни горит-тто, ни гаснет. Ведь и я еще живу в тюрьме.
- Окаянная воля и сгубила вас. оПсмотрел бы, как повела б ты делоа на моем месте.
- Ты свое дело сделал, великий князь московский, я - свое. Не насмехайся же надо мной, в моем заточении, при последних часах моих.
Марфа Борецкая {Прим. стр. 123} кашлянула и побагровела; она прижала к губам конец убруса, но кровь пробила сквозь него, и Иоанн заметил то, что она хотела скрыть.
- Жаль мне тебя, Марфа, - сказал великий князь ласковым голосом.
- Зорок взгляд!.. Что! радлстно?.. Накинь этот убрус на Новгород... Саван богатый!.. - усмехаясь, примолвила она.
- К ней! к ней!.. не могу... впустите меня к ней! - закричал Андрюша, обливаясь слезами.
На лице великого князя перемешались сожаление и досада. Он, однако ж, поднял крючок у двери и впустил к Борецкой сына Аристотелева.
Андрей целовал у ней руки. Борецкая ничего не говорила... она грустно покачала головой, и горячая слеза упала на лицо малютки.
- Спроси, сколько лет проживет она, - шепотом сказал великий князь Аристотелю.
- Много, много месяца три, а может быть только до весенних вод, - отвечал Антон. - Ей не помогут никакие лекарства - кровь верный передовой смерти.
Ответ был передан Ивану Васильевичу так тихо, что Борецкая не моглв его слышать; но она махнула рукой и твердо вымолвила:
- Я знала пррежде его...
- Послушай, Марфа Исаковна, хочешь? переведу тебя на свободу в другой город.
- В другой город?.. в другую сторону?.. Бог и без тебя позаботится.
- А я хотел было отправить тебя в Бержецкий верх.
- Правда, там была земля наша... Хоть бы умереть на родной земле!
- Так с богом! Молись там на всей воле, строй себе церкви, оделяй нищую братью - казну твою велю отпустить с тобой - и не поминай великого князя московского лихом.
Она улыбнулась. Видали ль вы в устах человеческого черепа что-то похожее на улыбку?..
- Прощай, более не увидимся, - произнес великий князь.
- Свидимся на суде божьем, - был последний ответ Борецкой.
Задумчиво отошел великий князь от тюрьмы ее, задумчиво, не оглядываясь, прошел мимо отделений других пленников, и когда пахнул на него свежий воздух, он перекрестился на ближнюю церковь и примолвил:
- Будешь разве судить раба твоего Ивана, а не князя московского.
В это время с крыльца черной избы открылся перед художником вид места, на котором предполагалось строить храм Успения. И он задумался, улетев туда мыслью и сердцем.
- Знаешь ли что, Аристотель? - сказал ему великий князь, положив ему руку на плечо: - Наготовь мне поболее таких рогаток. Ночью велю ими запирать улицы от пьяных и недобрых лждей.
Будто с неба в грязь упал художник; он покраснел и побледнел, взглянул на своего товарища и - ни слова.
Дорогою рассказал он Антону, кто такая была Марфа Новгородская и почему с нею умер на Руси дух общины {Прим. стр. 124}, из Германии занесенный в Новгород и Псков духом торговли; но не сказал, о чем были последние слова великого князя.
- Иоанн не всегда ли так отпевает своими милостями? - заметил лекарь.
Подле них Андрюша радостно гарцевал на лихом коне.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ПАЦИЕНТЫ
А если я твой дерзостный обман
Заранее пред всеми обнаружу?..
Пушкин {Прим. стр. 124}
С этого времени Андрюша часто посещал Эренштейна. Он учил его по-русски, и понятливый ученик, с помощью чешского языка, делал быстрые успехи. Надо было видеть, какою важностью школьного властелина вооружался малютка во время уроков и как покорно слушал их падуанский бакалавр. Иногда учитель хмурил брови, когда упрямый язык ученика, привыкший к итальянскому легкозвучию, не покорялся стечению русских согласных. Уроки конченв - исчезали профессор и слушатель, и дружба с улыбкою своей, с живою беседой и ласками спешила их заменить. Дружба? когда одному было за двадцать пять лет, а другому половина с небольшим того?.. Что нужды! Оба с детскою душою, оба с порывами к добру и непонятнум влечением друг к другу, они связались какою-то непонятною цепью, которую разорвать могла только судьба. Они называли себя друзьями и не понимали, что посторонние находили странного в этом привете между ними. Антон в земле чужой был почти одинок. Художник, по множеству разнородных занятий своих, мог только редко с ними видеться; хозяин дома и почти все русские продолжали его чуждаться, скажу более - гнушаться им: Андрей был на Руси одно любящее существо, которое его понимало, которое сообщалось с ним умом, рано развившимся, и доброю, теплою душой. И для Андрюши молодой лекарь сделался необходимостью, пятою стихиею. Без него было б ему душно в свете. Родившись в Италии, он помнил еще, будто изгнанник на бедную землю из другого, лучшего мира; он помнил с сердечным содроганием роскошь полуденной природы, тамошнего неба, тамошних апельсинных и кипарисовых рощей, и ему казалось, что от Антона веет на него теплый, благоуханный воздух той благословенной страны. Еще что-то чудное влекло к молодому немцу... что такое, хоть убили б его, не мог бы он вам сказать. Малютка любил горячо еще одно существо, доброе, прекрасное, но только менее, нежели Антона. Это была дочь Образца, Анастасия. Часто хаживал он от Эренштейна к ней и от нее к своему другу, и эти сношения, сначала невинные, безотчетные, составили между ними какой-то магический, тройной союз.
Эренштейн никогда не видел Анастасии, но слышал часто над потолком своей комнаты шаги ее ножек; нередко Андрюша рассказывал, как она хороша, мила, добра, как его любит, как его целует. Такое близкое соседство с прекрасною девушкою, которой слова маленького учителя и друга и воображение придавали все натужные и душевные совершенства, ее заключение, таинственность, ее окружающая, и трудность увидеть ее - все это возбудило в сердце Антона новое для него чувство. Он часто думал о ней, слушал речи о ней с особенным удовольствием, целовал чаще Андрюшу, когда этот рассказывал, что его целовала Анастасия, и нередко видал во сне какую-то прекрасную женщину, кототую называл ее именем. Одним словом, он полюбил ее, никогда ее не видав. Но вмкоре назвал он это чувство глупостью, прихотью одиночества и погасил его в занятиях своей науки, которой посвятрл себя с прежним жаром и постоянством. Если и поминал когда об Анастасии, так это для шутки; самый стук шагов над собою прекрасной девушки приучился он хладнокровно слушать, как приучаются к однообразному стуку часового маятника. Посетители, вскоре осадившие его со всех сторон, заставили его угрюмо отогнать от себя всякую мысль о ней.
Вот наконец являются к нему московитские пациенты. Видно, отбросили ненависть к иностранцу и страх к чародею, каким его до сих пор почитали! Милости просим, милости просим. Наконец за дело, Антон! Сердце твое бьется сладкою надеждою помочь страждущему человечеству. Пусть осаждают тебя днем и ночью, не дают тебе покоя: эти докуки, эти труды сладки для тебя; ты не променяещь их на безделье роскошного богача.
- Кто тут?
- Я, ваш покорнейший слуга, переводчик его высочеств
Страница 28 из 78
Следующая страница
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 78]
