Иван Иванович Лажечников. Басурман Исторический роман Страница 3

ось осенью, а не летом, что то и то случилось не в одном году, что наказание еретиков было в Новгороде, а не в Москве. Предоставляю детям отыскивать эти вольные и невольные погрешности. Таких анахронизмов (заметьте: не обычаев, не характера времени) никогда не вменю в преступление историческому романисту. Он должен следовать более поэзии истории, нежеели хронологии ее. Его дело не быть рабом чисел: он должен быть только верен харатеру эпохи и двигателя ее, которых взялся изобразить. Не его дело перебирать всю меледу, пересчитывать труженически все звенья в цепи этой эпохи и жизни этого двигателя: на то есть историки и биографы. Миссия исторического романиста - выбрать из них самые блестящие, самые занимательные события, которые вяжутся с главным лицом его рассказа, и совокупить их в один поэтический момент своего романа. Нужно ли говорить, что этот момент должен быть проникнут идеей?.. Так понимаю я обязанности исторического романиста. Исполнил ли я их - это дело другое.



* ЧАСТЬ 1 *



ГЛАВА ПЕРВАЯ

В БОГЕМИИ



Разлилась, разлешеялась

По лугам вода вешняя;

Унесло, улелеяло

Чадо милое от матери.

Оставалася родимая

На крутом, красном бережку;

Закричит она громким голосом:

"Воротись, мое дитятко,

Воротись, мое милое..."



Старинная песня {Прим. стр. 13}



Знаете ли, где Белая гора? - Не знаете, так я вам скажу: это в Богемии, близ границ саксонских. Сюда поведу вас теперь.

Вот, неподалеку от этой горы, сквозь мрак черной осенней ночи мерещится на берегу Эльбы башня, омытая дождем. Вот в двух щелях, которые называются окнами, засверкал огонек, осветил смиренное феодальное здание и неверно протянул его в реку. Волчья ночь! ни искорки на небе, ни отрадной беловатой полосы, обещающей утро. Мраку нет границ; кажется, и ночи этой не будет конца. Ветер, будто злой дух, рвется в башню; его завываниям вторит вой волков в ближнем кустарнике. Река, расстроенная в своем течении, опрокинулась поперек, осадила подножие башни и силится захлестнуть ее полтю своих валов.

В башне все тихо; сквозь решетку и слюду окон едва слышится голос ветра, наигрывающий свои грустные фантазии. Огромная комната освещена пылающим в очаге костром. Везде заметна простота и даже бедность. Украшением слцжат только рога оленей и несколько оружий, развешанных по стенам. Против огня, опрокинувшись назад на спинку кресел, дремлет восковое лицо старушки; очерк его, пощаженный временем, говорит еще, что она была смолоду красавица, несмотря на темные, местами, пятна, которые, вероятно, болезнь оставила на нрм. Изредка печальные думы перебегают по этому лицу; чаще проникнуто оно грусьтю, и вы, не видя на нем слез, сказали бы, что душа ее вся в слезах. Старушка должоа быть хозяйка башни, которую называли некогда замкос. В некотором отдалении от нее старик седовласый, высокий, худощавый - служитель, оруженосец или кастелян. Смотря на него, делаешься добрее, благочестивее, становишься ближе к нему. Где такие старики в доме, там, полагать можно, благословение божье. То, спдя на треножной скамейке, он борется со сном и по временам, побежденный им, ныряет головой; то подходит на цыпочках к очагу, чтобы поправить в нем огонь; то вслушивается к стороне двери. Посреди этой воплощенной зимы пал цветок, только что распустившийся: девушка лет шестнадцати - по одежде ее, по месту, которое занимает в углублении комнаты, должно принять ее за служанку. Она сидит на низенькой скамейке за пряжею, вся убранная пылающим огнм. На пригожем лице ее тоже заметна тревога. Взоры нередко допрашивают дверь; при малейшем стуке за нею руки судорожно вздрагивают и перестают прясть. Все тихо в башне; только слышно, как жужжит веретено в неиерпеливых руках девушки, как ветер жалобно просится в окно.

Ночь, а не спят обитатели бедног замка! Видно, кого-то поджидают.

Раздался звук рога, и тот перехвачен ветром. Никто не слыхал, кроме девушки.

- Батюшка! - сказала ога, порвав свою Прядь: - Якубек приехал.

И служитель привстал во всю высоту свою.

И старушка, отделив голову от спинки кресла, обратила к небу взоры, исполненные слез.

Все в комнате стало ожидание.

Опять заиграл рог, но резче и живее прежнего, и на этот раз взял верх над неугомонною стихией.

На всех лицах означилась душевная тревога; грудь девушки заволновалась.

- Что ж не посветишь ему, Ян? - сказала старушка.

- Остолбенел от радости, госпожа баронесса! - отвечал служитель и спешил поднесть к огню светильню железной лампы, налитой жиром, которую успела подать ему девушка. Но приезжий, видно, был не мешок: дверь отворилась, и вошел в комнату малый лет двадцати, пригожий и проворный. Взгляд любви на девушку, поклон баронессе Эренштейн (так звали владетельницу бедного замка), мокрую шляпу и большие рукавицы с раструбами в ноги к своей любезной, рог с плеч долой, и начал расстегивать лосиную броню, ограждавшую грудь его.

- Все ли здорово, наш малый? - спросила баронесса дрожащим голосом и, если б не боялась унизить свое рождение, готова была броситься на шею вестнику.

- Слава богу, милостивая госпожа, слава богу! Поклонов от молодого господина несть числа, - отвечал приезжий. - Только ночь хоть глаз выколи; едешь, едешь и наедешь на сук или на пень. А нечистых не оберешься на перекрестке у Белой горы, где недавно убаюкали проезжих: так и норовят на крестец лошади да вскачь с тобою. Один загнал было меня прямо в Эльбу.

Старый служитель покачал головой, давая ему знаиь, что он болтает вздор.

- Ты прочел бы молитву пресвятой Лореттской деве, - перебиьа баронесса.

- Молитвами богородицы и спасся я от купанья... Когда бы не ваш приказ скакать сюда, лишь провожу молодого господина, да... (тут он умильно взглянул на девушку), да не усердие обрадовать весточкою о нем, так ночевал бы в последней деревне. А дождь, дождь так и лил, как из кадушки.

- Бедный Якубек! - ты, чай, промок насквозь, - сказала баронесса. "Погрейся у огня", - хотела она примолвить, но, увидев, что он вытащил из-за пазухи бумагу, исправно сложенную и перевязанную крест-накрест зеленым снурком за восковою печатью, едва могла произнести:

- Письмо от него!

Дрожащими руками схватила она послание и прижала к иссохшей груди; потом посмотрела на него, любовалась им и спрятала на груди, ощупывая, хорошо ли ему тут будет.

Почему ж не спешила прочесть драгоценное послание?

Потому... потому что баронесса не умела читать (заметьте, это было к концу XV века).

Якубек с радостным видом вручил еще своей госпоже кошелек, туго набитый; за ним-то он так много хлопотал около себя.

- Такой добрый молодой господин, - сказал он, отдавая это бремя, - по всему видно было, боялся не столько за деньги, сколько за меня. Такой добрый! А не даст себе на ногу наступить. Видно, рыцарская кровь поговаривает в нем, даром лек...

Тут Ян не выдержал и с сердцем дернул рассказчика за рукав, так что тот закусил себе язык. Между тем баронесса держала кошелек и, смотря на него, плакала. Какую ужасную повесть прочли бы в этих слезах, если бы перевесть их на язык! Потом, как бы одумавшись, отерла слезы и начала расспрашивать Якубека, как доехал до Липецка сфн ее (о нем-то были все заботы), что там делал, как, с кем отправился в пыть.

Этих спросов только и дожидался Якубек, чтобы почесать язык.

- Ехали мы подобру-поздорову, - начал он так. - Только в одном бору, частом и темном, как черная щетина, выставили было молодцы белки своих глаз, да мы были людны, сами зубасты и показали им одни хвосты наших коней. Да еще...

Встревоженная баронесса стала со страхом прислушивмться.

- В одной гостинице... проклятая хозяйка, еще и молодая!.. подала нам ветчины... поверите ли, милостивая госпожа, ржавчины на ней, как на старом оружии, что лежит в кладовой. Молодой господин нп ел, проглотил кусочек сухаря, обмочив его в воду; а меня дернуло покуситься на ветчину... так и теперь от одного помышления...

- Говори дело, Якубек! - перебил сердито старый служитель. - Коли станешь молоть всякий вздор, так речи твоей не будет конца, как Дунаю.

- Пускай милый говорит себе, что вздумает, - сказала баронесса, для которой и малейшие подробности путешествия были занимательны.

- Спасибо, господин Яне, - произнес смущенный рассказчик, отвесив поклон старому служителю, - поправили вовремя деревенщину. Вот видите, вы живали при покойном бароне...

При слове "покойном" легкое содрогание означилось на губах баронессы.

- Живали в больших городах, видали императора и церковь святого Стефана, так слова даром не пророните, все равно что розенобель. А мы орродяс впервой выехали в Липецк... ахти, что за город! (тут, опомнясь, он кивнул головой и замахал рукою, как будто отгонял мух) сыплем себе глупые речи, словно медные шеллехи. Вот видите, добрая госпожа, - продолжал он, обратясь к старушке, - ехали мы благополучно. Только дорогой его милость все скучал о вас, то и дело наказывал мне и просил: смотри, Явубек, служите верно, усердно матушке, как дети ее. Разбогатею - не забуду вас. Об Яне не беспокоюсь, - молвил он, - старик положит за нее душу свою. (Слеза блеснула на реснице старика, между тем как улыбка судорожно промелькнула на губах.) Но вы молоды... Он говорил мне все: вы, наверное, разумел тут и... гм! коли позволишь, господин Яне, сказать...

Тут он поклонился, взглянув очень умильно на девушку. Покраснев, как пунцовый мак, она что-то пошарила около себя и вышла будто за тем, чего не нашла.

- Я разгадаю эту загадку, - молвила баронесса ласковым голосом, - Антон разумел тут и Любушу.

- Добрый молодой господин, - продолжал парень, - обо мне не забыл... И по дороге к Липецку, и как отъезжать изволил, наказывал мне строго-настрого: не залудь, Якубек, смотри, скажи-де матушке, я обещал женить вас... Матушка и добрый наш Ян, верно, не откажут мне...

- Я в душе давно благословиьм вас, мои друзья. Что скажет оте
Страница 3 из 78 Следующая страница