сообщился и нашей Руси под видом жидовской ереси. Одним словом: тогдашняя жизнь Европы, хотя и под формами грубыми, доходила и до нас. Не мое дело объяснять здесь, почему эта жизнь после Иоанна III не получила у нас такого отчетистого, последовательного развития.
Мы сказали, что Иван Васильевич сосредоточивал силы свои и Руси. Тверь отделяла его от северных областей: он решил правдою и неправдою уничтожить эту преграду и соединить сердце Руси с ее севером. Приготовив заранее ревностных себе доброжелателей в Твери и, как мы видели в первой части романа, причину к объявлению войны ее князю, Иван Васильевич кликнул рать, чтобы докончить одним ударом то, что подрывал так долго хитростью.
И вскипела земля русская.
Всела мочковская рать на коня, другой велено идти из Новгорода. Русские при Иване Васильевиче вкусили уже ратной чести не однажды; было и ныне много охотников искать ее. Огнестрельными орудиями управлял Аристотель, отторгнутый от великого труда своего; художник снова преобразился в розмысла.
Чтобы поручить это войско достойному вождю, ожидали в Москву знаменитого воеводу, служебного князя Даниила Дмитриевича Холмского. Болезно, мнимая или настоящая, задержала его в дальнем поместье. Мнимая, сказал я: и то не мудрено, потому что он родом тверчанин, потомок тверских князей, должен был неохотно повиноваться приказу своего владыки, идти против родины своей.
И дворскому лекарю приказано всесть на коня. Он должен был сопутствовать великому князю, который собирался сам идти с войском. Иван Васильевич, под щитом военачальника своего, безопасно хотел заслужить имя покорителя Твери. С удовольствием получил Эренштейн этот приказ, дававший ему способы рассеять хоть несколько свои чувства к Анастасии и обещавший ему возможность показать свои услуги человечеству. В этих надеждах проячлялся и врожденный дух рыцарства, который смирить не могло ни воспитание, ни скромное, мирное звание лекаря. Природа невольно тянула его к тому назначению, с которого совратило мщение Фиоравенти. Надежды его питал и Аристотель, желавший воспитаннику своего брата новых почестей, нового возвфшения.
После дня, проведенного на площадях, где собирались полки, Антон лег спать; но заснуть не мог, волнуемый ли мыслью об Анастасии, мелькнувшей перед ним, как прекрасное, волшебное видение, или мыслью о походе, который прелставлялся пламенному воображению его, его благородному сердцу, в очаровательной картине. Вдруг, посреди этиж мечтаний, не дававших ему уснуть, слышит он на улице странные крики. Крисат: "Лови! лови! здесь, сюда! к палатам Образца! головой за него отвечаем!"
Антон отворяет окно на улицу. Ноыь так тмена, что город, кажется, скрыт под сводом земным; предметы слились в одну черную массу. Едвк может он различить движение нескольких фигур, то перескакивающих через решетки (или рогатки), то исчезающих во мраке. Он следит их более слухом, нежели глазами.
Вот, ближе к дому, что-то шевелится... что-то скребет по стене и - перед ним высокая, необыкновенно высокая фигура, загородившая собой почти все окно. Надобна нечеловеческая сила и ловкость, чтобы взобраться по стене на такую высоту. Эта мысль, внезапность чрезвычайного явления заставили Антона в первую минуту испуга отодвинуться назад.
- Спмси, ради господа спаси! - говорит вполголоса неизвестный и, не дожидаясь ответа, вскакивает в окно так быстро и сильно, что едва не сваливает лекаря с ног, потом осторожно запирает окно.
Антон не знает, что подумать об этом явлении, да и не имеет времени. Высокая фигура стоит перед ним будто на ходулях, ощупывает его, берет его за руку, жмет ее и, запыхавшись, говорит вполголоса:
- Спаси... меня ловя недельщики... {Прим. стр. 145} меня хотят заковать в железа. Друже мой, ты ли это или Иван Хабар?
- Нет, но все равно... Чего хочешь? - отвечает лекарь, догадываясь, что несчастный, убегая от преследований, ищет скрыться у своего друга, Образца. "Друг воеводы, - двмает он, - не может быть злодей".
- Нет?.. Боже мой, кто же ты?.. А! понимаю... лекарь-немец... я пропал.
И говоривший отшатнусля, как бы хотел броситься в окно.
Антон удерживает его и с необыкновенною твердостью и оюушевлением отвечает ему по-русски, как умеет:
- Да, я лекаоь, но христианин такой же, как и русские. Не бойся. Поверь божьей матери.
- Добро, верю матушке. По голосу твоему слышу, ты не злодей. Вот видишь, я - воевода, князь Холмский. Может быть, слыхал обо мне.
- Аристотель много рассказывал мне о славном победителе Новгорода.
- Этого-то победителя, по приказу великого князя, ловят тперь... хотят в железа, в тюрьму...
- Как так? Тебя ждали ныне из поместья твоего, чтобы поручить тебе рать московскую, которая идет на Тверь.
- Я приехал... был у Ивана Васильевича... Тверь моя родина... я отказался идти... Но слышишь? стучат в ворота, будто бьют в набат. Избавь от желез, от черного позора...
- О! когда так, спасу, хоть бы пришлось заплатить жинью своею. Разве по мертвому телу моему дойдут до тебя.
Действительно, в ворота стучались так, что стены в доме дрожали. Кричали:
- Отворяй ворота... именем господина великого князя, отворяй... не то выбьем вон!
Стук, крик, шум увеличивались.
Все в доме спало крепким сном; все переполошилось и встало на ноги - боярин, боярышня и дворчане: псари, сокольники, птичники, бражничие, повара, конюшие, истопники, огородники сенные девушки и проч. и проч., что составляло тогда дворню боярина. Мужчины кидались в ужасе, кто куда попал, будто на пожаре, спрашивали друг друга о причине тревоги, зажигали светочи, толкали друг друга. Слышалось имя великого князя, и думали, не сам ли он по каким-нибудь наговорам приехал забирать их господина. Боярин испугался, ожидая чего-то чрезвычайного, и прибегнул с молитвой к неббесной заступнице. Анастасия была ни жива ни мертва. Брата ее не было дома; он где-то проводил разгульную ночь.
Между тем Антон не дремал.
У него был огромный шкаф с аптекой. Разом ящики и склянки вон, пленника туда.
- Что? дышать свободно?
- Свобгдно.
Пленник присел на корточки, но и так не умещался. Что делать?.. На колена.
- Вот так, хорошо.
- С богом.
Дверцы на змаок, ящики и склянки под кровать.
В этом-то бедном шкапе, служившем басурману для хранения его зелий, в таком-то унизительном положении птместился правнук князя Всеволода Андреевича Тверского {Прим. стр. 146}, вождь знаменитый, герой шелонский, победмтель Новгорода и Казани, лучший самоцвет в венце Иоанна, слава и честь Руси. Тот, который заставлял бежать от себя тысячи воинов, неприятелей его отечества, который, стоя с полками перед страшным Ахматом, в роковую для Руси минуту, не послушался повеления грозного владыки отступить {Прим. стр. 146}, теперь так испугался гнева Ивана Васильевича, что спрятался у немчина в шкапе.
Именем великого княхя отворяют ворота. Боярин Мамон тут, при этой экспедиции. Он везде, где только есть выполнение жестокой воли, где злобной душе его есть упражнение, достойное ее; вездн он, особенно где может найти случай мстить врагу своему. Предводя недельщиками, боярскими детьми, он объявляет дворчанам Образца, что, по приказу Ивана Васильевича, велено им поймать служебного князя Даниила Дмитриевича Холмского, что они гнались за ним из дома его до палат боярина и что ему негде укрыться, как в этих палатах. В руках одного недельщика и железа, в которые должно сковать беглеца. Мамон требует имкнем великого князя, чтобы дозволили ему сделать осмотр во всем доме.
Смеет ли Образец противиться этому грозному, священному имени, Образец, который держит это имя по старине, по наказу родительскому, который блюдет его в сердце, как завет бога?
Недельщики, боярские дети, толпою, под начальством неистового Мамона, вторгаются в палаты словно неприятели, вырывают светочи из рук холопов, шумят, голосят, гремят железами, всюду проникают в клети и подклети, в божницу и повалушу, на дворы, в сады, в жилые и нежилые строения, везде шарят, тычут мечами, все переворачивают вверх дном. И до светлицы Анастасии доходит отчаянная ватага. Но здесь она встречает преграду - девическую стыдливость, охраняемую любовью отца и брата; здесь, у дверей светлицы, ожидают Мамона сам старик Образец и сын его, успевший прибежать домой по первому известию верного служителя. Оба вооружены. Их окружают несколько молодцов с топорами, с дубинами, готовых по первому взгляду господина послать в другой мир без покаяния того, кого укажет им этот взгляд. В виду этой живой твердыни запнулись шаги Мамона; он остановился перед ней с своею дружиной.
- Видит господь, - сказал с твердостью Образец, - в терему моей дочери нет и не может быть князя Холмского. Но сделаешь шаг вппред, Мамон, и (старик затрясся) не введи в грех кровавый.
- Что? свиделись опять, пятенщик мой! - сказал Мамонн с адскою усмешкой.
Седые густые брови воеводы нахмурились; лучи раскаленных глаз его устремились на врага и, казалось, проницали его насквозь; исполинскою, жилистою рукой сжал он судорожно меч, грудь его поднялась, как разъяренный вал, и, издав какой-то глухой звук, опустилась. Боярина смирила мысль, что будет пролита кровь при дверях дочерниной комнаты. Он видел движение руки своего сына и, стиснув ее, предупредил роковой удар.
Эту грозную мимику понял Мамон; он спешил отступить.
- Мы еще не были в клетях лекаря, - сказал он, собираясь вниз.
- Туда, и к черту или к своей матери колдунье, а если замешкаешься, берегись оставить здесь поганые кости свои! - закричал Хабар-Симской вслед ему.
Мамон остановился и, покачав презрительно головой, послал ему в сердце адскую усмешку.
- Батюшка, позволь! - вскричал Хабар вне себя.
Образец опять остановил его и сказал с твердостью:
- Постой, сын; везде, где хочешь, лишь бы не здесь, у светлицы твоей сестры.
- Слышишь?.. - был вопрос Симского, полный жажды мести.
- Слышим-ста! - был глух
Страница 33 из 78
Следующая страница
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 78]
