пот, печально нахохлившись и вздыхая, - я и сам от нее отказался. Ведь Византийская империя не то, что ваше московское княжество. Сколько в ней морей и рек и сколько великих городов! Самый меньшой городок больше Москвы. Не только что конному, и птице в год не облететь наше царство. А вашу землишку и всю в горсть захватишь.
- Наша земля и так в длани божией, да в могучей руке нашего богатыря Ивана Васильевича, и эта ручка махает широко! - произнес важно дьяк Бородатый, приосанясь и охорашивая свою бороду. Торжественное удовольствие блестело в глазах маленького великокняжескогго Тита Ливия.
- Спасибо! - воскликнул Хабар. - Выоучил! Никогда еще так ладно и складно не говорил. Поцелуемся за то и выпьем во славу и красование нашей землицы... Прибавь еще: матушаа наша Русь святая растет не по годам, а по часам, а Византия молилась да молилась до того, что уложилась вся в господине великом, деспоте аморейском, Андрее Фомиче.
- А кем же ваш московский князек и мой неблагодарный зятек вышел в люди, как не через Фомичей?
Хабар и за ним несколько боярских детей захохотали. Около спорного пункта составился кружок; Антон с удовольствием смотрел на эту борьбу, в которой деятелями были, с одной стороны, благородная любовь к родине и своему государю, с другой - хвастливая слабость. Кто бы не пожелал победы петвой стороне и не ручался за нее!
- Да, да, таки с того времени, как появилась на Руси сестра моя София Фоминишна, вы и свет божий взвидели, татары от вас побежали, Новгород пал, Москва стала походить на город; с того времени Иван Васильевич сам поумылся...
- Ох! - вырвалось из богатырской груди Хабара. Казалось, он глазами хотел съесть византийского хвастуна.
Боярин с окладистою, седою бородой вышел на сцену и произнес, низко поклонившись:
- Мы чествуем и кланяемся сестрице твоей, а нашей господыне, великой княгине Софье Фоминтшне за то, что она Русь нашу полюбила паче своей родной земли (да стоит ли упоминать об этой соромной земле, которую поедает поганый бесермен, аки татарская саранча). А тебе, господине, деспот аморейский, не пригоже заочно на нашего осподаря Ивана Васильевича ла... (боярин остановился, покачав головою), не пригоже и мне твоей милости молвить худое слтво.
- Ваш господарь, а мой зятек и сам обижает меня - считает хуже бракованной куницы. Выдал дочь мою за Верейского князя и из бабьего узорочья прогнал его в Литву. Спасибо! Какая мне честь во дворе великокняжеском? В какой льготе держит он меня? Какие дары от него? Хужа, чем татарскому царевичу Даньяру!
- Дед и отец татарского царевича и он сам трудились много христианского дела ради, - молвил боярин, опять кланяясь, - каждому по заслугам.
- А я... я... эки вы дураки!
Боярин еще ниже поклонился и почесал голову.
- Знаете ли? у меня в кармане Византийская империя.
- Невеличва, - прервал Хабар, - коли в твой карман уместилась, так я посажу за свою пазуху и пяток твоих царств.
Этот ответ сопровождался хохотом русских, клторые были помоложе, и многих иностранцев, понимавших русский язык. Кто из них, будто нечаянно, толкнул деспота морейского, кто показал сзади, что готов щелкнуть его по лысине. Греки печально головой качали. Боярин с окладистою седою бородою сохранял важный, холодный вид.
- Я мог бы... я сулил вашему Ивану мое византийское царство.
- Летит журавль на небе! - запел Хабар.
- Не мешай же мне, щенок - воскликнул претендент, топая повелительно ножкой. - Знаешь ли? словечко сестре, мигом тебя в железа!
Вспыхнул Хабар и встал во всю молодецкую высоту свою со скамьи, на которой до сих пор сидел перед Палеологом. Он засучил правый рукав своего кафтана и, гордо подбоченясь левою рукой, закрутил большой палец ее блестящим поясом.
Претенденр, довольный своей отвагой, может быть и первенькой, продолжал, похваляясь и горячась более и более:
- Не честил меня Иван, как подобает честить царя и шурина своего, так я ему шиш показал. Знайте, все права свои на византийское мое царство подарил я шпанскому королю Фердинанду и королеве Изабелле {Прим. стр. 167}.
- Ты забыл, господин деспот, - сказал почтительно один из греков, - что отдал сперва эти права французскому королю Карлу Восьмому, что он по этому случаю наряжался в Крнстантинову багряницу {Прим. стр. 167} и торжественно величал себя Августом.
- Да! - сказал презрительно Андрей Палеолог. - Не угодил мне, так я разгневался на него и отдал другому Такой же окаянный, как и русский Иван...
- Лжешь! - вскричал Хабар и вместе с этим дал пощечину наследнику великого Константина и Августа.
- Прекрасно, - сказал Антон, - кто не умеет заставлять уважать себя, не достоин уважения.
И бросил золотую цепь, подарок деспота, к ногам его; она тяготила благородного молодого человека.
- Любо! - воскликнуло несколько голосов. - За всю Русь нашу кланяемся тебе, Иван Васильевич Хабар.
- Ох, ох! - завопил деспот, придерживая щеку ладонью. - Греки, мои греки, вступитесь за меня... Обида господину вашему!.. Унижение!
Сделалась суматоха. Кто брался за шапку и острил лыжи, кто утекал и без шапки. Знаменитая пощечина отдалась в голове пирующих и отрезвила многих. Несколько домочадцев, составлявших двор деспота, бросилось было, чтобы схватить Хабара, но отступили, испуганные ли его грозным, неподвижным положением или криками русских, что они бревна целого не оставят в доме, если только дотронется кто до их тоаврища. Может быть, дворчане боялись наказу Гаиды - беречь милого человека. Кончилось тем, что Андрей Палеолог, в надежде пожаловаться великой княгине, пошел жаловаться своей возлюбленной, а гридня, за несколько минут такая веселая и шумная, опустела и замолкла. Последние из нее вышли Хабар и постоялец отца его.
У ворот перенял кто-то Хабара. Это была гречанка. Она пришла не пенять ему (смело ли это ее сердце?), но проститься с ним, может быть надолго... может быть, чтобы никогда не увидеться. Как-то передадут это происшествие Ивану Васильевичу; каков час найдет на грозного властителя!
* ЧАСТЬ 3 *
ГЛАВА ПЕРВАЯ
РЕШЕНИЕ БЕЗ АПЕЛЛЯЦИИ
По крытлму переходу, который вел от двора великокняжеского к церкви Благовещения, еще тогда деревянной, возвращался Иван Васильевич с утренней молитвы. Когда он выходил из храма божьего, по ясному челу его носились приятные впечатления, оставленные в нем молитвою; но чем далее он шел, тем тяжелее гнев налегал на это чело и ярче вспыхивал во взорах. За ним, в грустном раздумье, следовал красивый статный молодец: это был сын его Иван.
Следом их шел боярин Мамон. Никто не смел нарушить угрюмое молчание великого князя. Иоанн-младой старался скрадывать шорох шагов своих, чтобы не оскорбить им слуха отца в такое время, когда малейшее неловкое впечатление могло разрядить ужасную вспышку гнева. Он знал, что гнев этот, не возбужденный потворством или своекорыстием приближенных, мог еще улечься или по крайней мере не иметь роковых последствий. И потому берег он эту возможность, как искусный механик дает свободный пропуск сердитым водам, накопившимся от непогоды, чтобы они не прорвали плотины. На лице боярина разыгрывались то удовольствие злобы, то страх; и слухом и взором жадно следил он малейшее движение своего господина. Молчание их похоже было на то,_когда вынимают из урны роковой жребий. Жребий был вынут: Иван Васильевич остановился в середине перехода и, обратясь к сыну, сказал:
- Слышал, Иван, что сделал твой любимый Хабар?
- Слышал, господине, - отвечал спокойно Иоанн-младой.
- Легко вымолвить: заушил деспота морейского.
- А за что, сказали тебе, отче?
-- Ни с того ни с сего, вестимо хмеьлной! не впервой ему озорничать. Коли до нынешнего дня носил еще голову на плечах, так это ради тебя.
- Коли ныне снесет эту голову, так ради тебя, господине, и нашей православной Руси, - произнес с твердостью Иоанн-младой. - Когда пойдет на лобное место, я поцелую его в эту голову.
- Как так?
Великий князь грозно посмотрел на Мамона; этот сиарался, сколько мог, затаить свое смущение и встретил его очи с тведостью.
- Вот как дело было, - продолжал Иоанн-младой с спокойствием истины. - Вчера, на пиру у Андрея Фомича, были созваны, будто напосмех, и бояре твои и смерд, старые и молодые гуляки. Хмельной, он братался со всеми, пил за здоровье непотребной гречвнки и обнимался с чеботарем, что шьет на нее черевики. Ты ведаешь, как он распутством своим бесславит род свой и наносит скорбь матушке, великой княгине Софье Фоминишне. В самом разгуле хмеля стал порочить русскую землю, и что стоит она только греками, и что вся сила и краса ее от греков, без них-де мы б и татар не выгнали, и Новгород не взяли, и Москвы не снаряжали. Лаялся, будто ты, господине, не помнишь его милостей и худо честишь его; за то и подарил он шпанскому королю византийское царство свое, а не тебе...
- Ах он собака!.. И конуру-то дают ему из милости, а дарит царства. Один брат лижет мисы на поварне у бесерменского царя и скоморошничает у него; другой слоняется по углам да продает первому глупцу кречетов за морями... Ну, что ж потом?
- Не посмею сказать, как он тебя облаял.
- Говори, я тебе приказываю.
- Молвил, что не отдал тебе Цареграда, ты-де... Воля твоя, отче, язык не двигается...
- Иван, ты меня знаешь?
Этот вопрос звставил бы и мертвого отвечать.
- Назывсл тебя псом, окаянным. И Хабпр дал ему за то пощечину.
- И он не задушил его?.. - закричал великий князь и не мог более слова вымолвить. Глаза его ужасно запрыгали, дыхание остановилось в груди, будто сдавленной тяжелым камнем. Немного успокоившись, он скахал сыну:
- Воистину ли так?
- Спроси дьяка Бородатого, бояр постарше и ненадежнее, что были на пиру, дворского лекаря Антона.
Иван Васильевич задумался.
- Нет, не надо. Ты мне сказал, Иван: стану ли я допрашивать бояр и дьяков?
Великий князь любил очень своего сына и уве
Страница 38 из 78
Следующая страница
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 47 ]
[ 48 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 78]
