Иван Иванович Лажечников. Басурман Исторический роман Страница 4

ц?

- Сына у меня нет, так ты будешь мне сыном, - произнес старик. - Только благословения не дам, пока не доскажешь вестей о молодом господине без прибавок о себе.

Якубек едва не прыгал от радости, осмелился поцеловат руку у баронессы, поцеловал в плечо своего будущего тестя, потом, приняв соепенный вид, будто взошел на кафдеру, повел свой рассказ о молодом Эренштейне. - В Липецке нас только и дожидались... нас? то есть его милость, хотел я сказать... Въехали мы в дом. "Господи! - думал я. - Уж не сам ли король королей тут живет!" Десять башен поставь рядом, разве выйдет такой дом: посмотришь нп трубы, шапка валится, а войдешь в него - запутаешься, как в незнакомом лесу. Комнаты были готовы. Тотчас же пришел к господину Антону пгсол московитский, подал ему руку и говорил очень, очень ласково: и что государь его будет весьма рад молодому нашему господину, и что будет содержать его в великой чести, милости и богатстве. Диву дался я! Господин ничего почти не понимал из речей посла; переводил ему все какой-то итальянец, живавший уже в Московии. А я, так и нижешь каждое словечко, будто на нитку, редкое проронил, разве-разве уж какое мудреное, не по-нашему сказанное. Посол, ни дать ни взять, по-чешски говонит. Гадал я сначпла, не по-чешски ли выучился. АН нет, и слуга его так говорит; вишь, это так по-московски. Посол молодому господину сам молвил: чехи с московитами были одной матери детки, да потом войнами разбиты врозь. "Эдак, - думал я, - легко и мне махнуть в переводчики..."

- Ты забыл, - перебил, смеясь, Ян, - ведь переводчику надо разуметь и по-таковски, по-какковски говорит тот, для кого переводишь... Понимаешь?

- И впрямь! Экой я простак!.. Вот, примерно сказать, бык с бараном хотели б кой о чем переговорить друг с другом; по-бараньи-то понимаю, и баран меня, а по-быковски не знаю, и станешь в тупик.

Невольно улыбнулась баронесса при этом сравнении.

- Хорошо, хорошо! - сказал Ян. - Только договаривай о молодом господине, а то разом залетишь за како-нибудь вороной под небеса.

- Не заботьтесь, господин Яне, хоть и глазею по сторонам, а все-таки держусь крепко за полы молодого барона.

- Уж не вздумал ли дорогой называть Антона бароном! - сказала старушка с видом встревоженным: - Тебе это строго запрещено.

- Не хочу солгать, милостивая госпожа! Только раз согрешил, нечаянно ослушался, сорвалось с языка. Зато мигом оправился: "Не подумайте, - молвил я еиу, - что вас называю бароном потому, что вы барон; а эдак у нас чехи и дейтчи называют всех своих господ, так и я за ними туда ж по привычке... Вот эдак мы все честим и вашу матушку, любя ее". Нет! я себе на уме! Как впросак попаду, так другого не позову вытащить.

- Спасибо, Якубек! Ну что ж с вами было в Липецке?

- Вот нанесли от посла молодому господину шкур звериных, московитских: все куницы да белки, и наклали в горнице целую гору. "Это все от великого князя в задаток", - сказал переводчик. Куда нам это! не успел, кажись, вымолвить господин мой, как налетели купцы, словно голодные волки, послышав мертвое тело, и начали торговаться. Разом наклали кучку серебра и золота на стол да шкурки и унесли. Только вам изволил молодой господин прислать с десяток куниц да мне пожаловать белочек с десяток. "Невесте твоей, - молвил он, - на зимний наряд". Тут пришел к нему извозчик, что повез его, еврей...

- Еврей!.. - воскликнула баронесса, всплеснув руками и подняв глаза к небу. - Мати божья! храни его под милостивым покровом своим! Ангелы господни! отгоните от него всякую недобрую силу!

- Я сам было испугался, что поганый жидок повезет молодого господина; да как дело распуталось, так и у меня на груди стало легче. Извозчип, лишь увидал его, бросился целовать полы его епанчи. "Ты мой благодетел, спаситель! - говорил он. - Помнишь, как в Праге школьники затравили было меня огромными собаками? Впились уж в меня насмерть; а ты бросился на них, повалил их замертво кинжалом, да и школьников поколотил. Никогда не забуду твоего добра; пускай тогда забудет меня бог Иакова и бог Авраама! В Москве у меня много приятелей, сильных, знатных людей: молви мне лишь слово, к твоим услугам! Нужно ли тебе денег? Скажи: Захарий, мне надо столько и столько, и я принесу тебе их во тьме ночной, затаю свои шаги, свое дыхание, чтобы не видали, не слыхали, что ты получаешь их от жида". Ничего не понимал я из его речи, только видел - еврей бьет себя в грудь и чуть не плачет, и опять примется целовать полы господской епанчи. А все это перевел мне после молодой господин, чтобы я вам пересказал слово в слово. "Матушке будет легче, если она это проведает, - молвил он: - Захарию верю; он меня не обманет. Да и посол за него ручается: он-де то и дело бывает в Москве, и все знают его там за честного человека. С ним и писать можно к матушке". Наконец собрались в дорогу. Ехало их много: тут были разные мастеровые (легкая краска набежала на лицо баронессы)... и те, что льют всякое дело из меди, и такие, что строят каменные палаты и церкви, и не перечтешь всех, какие были. Разместились по повозкам. Я проводил господина за город. И стал он мне опять наказывать служить вам верно, усердно, как бы он сам служил вам, и сто раз повторял это. За городом остановилась его повозка. Тут простился со мною, не почуждался обнять меня. "Приведет ли бог увидеться!" - молвил он и заплакал. Последнее слово его все было об вас... Повозка тронулась, а он все стоял на передке и долго кивал мне и махал рукою, будто просил передать вам его поклоны. Я не трогался с места, а он, мой голубчик, дальше и дальше, и скрылся, словно канул на дно... От сердца что-то оторвало... Хотел бы воротить его, хотел бы еще раз поцеловать его руки; не тут-то было... Когда бы не вы да не Любуша, воля господня! - не удержали бы меня здесь...

Якубек не мог более сказать слова: горькие слезы мешали ему говорить; рыдала мать, плакал и старый служитель.

Все трое, казалось, пришли с похорон родного. Долго не ложились спать обитатели замка и почти всю ночь проговорили о молодом Эренштейне. Наконец баронесса ушла в свою почивальню, наказав Яну позвать к ней завтра отца Лаврентия. Это был диакон соседнего моравского братства [Г.Булгарин посмеивался над словом: диакон, уверяя, что этого звания не существует у моравских братьев. Ответом моим да будет статья в Энциклопедическом словаре {Прим. стр. 19}: Братство, и после прочтения ее да будет ему стыдно, что он смеется над своим незнанием. (Прим. автора)], доверенный чтец ее корреспонденции.

И завтра пришло, и отец Лаврентий прочел баронессе следующее письмо от ее сына.



"Дражайшая матушка, поспешаю уведомить тебя, что я благополучно прибыл в Липецк. Я здоров и доволен, сколько может быть доволен сын, удаленный от матери, которую нкжно любит. Не пеняй на мечтателя, что он покинул тебя: любовь к науке и ближним и вместе возможность быть тебе полезным решили меня на такое дело. Ты сама благословила меня на него, добрая, милая матушка!

В Липецке ожидал уж нас посол русский: он не обманул меня и доставил мне на первый раз значительную сумму, которую получишь с Якубом. Только для тебя дорожу деньгами: ими могу успокоить твою старость. Милости короля московитского, которыми посол обнадеживает, дадут мне средства и впредь быть тебе полазным.

С каким удовольствием услышал я первые звуки языка московского, или, как называют иначе, русскогоо, еще с большим удовольствием, когда узнал, что он нашему языку родной! Кое-что и теперь понимаю из разговора послм, с которым еду. Жалею, что я по-чешски не знаю более. Надеюсь, по приезде в Москву, скоро выучиться говорить по-русски: это заставит моих новых знакомцев скорей полюбить меня; а я уж и теперь люблю их как единоплеменников.

О чем Якубек тебя попросит, сделай это для меня и для него.

Дорожа твоим родительским благословением выше всего, отправляюсь с ним в дальнейший путь; оно вместе с тобою тут, у сердца моего. Целую сто раз твои руки, твой послушнейший сын.

Антон Эренштейн".



Отец Лаврентий несколько раз вынужден был перечитывать письмо: всякий раз было оно орошено слезами и спрятано у сердца матери.

Первые дни разлуки были для нее убийственны. Везде бродила она по следам милого сына, воображая где-нибудь его встретить. Вещи, им оставленные, перебирала с каким-то благоговением. Запрещено было садиться на стул, на котором Антон обыкновенно сиживал во время стола, или сдвигать его с места. Этого не позволяли даже и отцу Лаврентию. Цветок, соиванный Антоном в последний день его отъездс, вложен, как святыня, в лист рукописной Библии, на котором он остановил свое чтение. И в комнате его все осталось в том виде, в каком было при неп. Часто старушка мать ходила в нее тайком и плакала, сидя на кровати милого странника. Ни одной жалобы к небу, ни одного упрека; только молитвами об его здоровье и благополучии денно и нощно провожала его.

А страгник все далее и далее. Еще долго видел он голубое небо своей родины, в которое душе так хорошо было погружаться, горы и утесы, на нем своенравно вырезанные, серебряную бить {Прим. стр. 21} разгульной Эльбы, пирамидальные тополи, ставшие на страже берега, и цветущие кисти черешни, которые дерзко ломились в окно его комнаты. Еще чаще видел он во сне и наяву дрожащую, иссохшую руку матери, поднятую на него с благолсовением.

Мы узнали, что Антон - сын баронессы Эренштейн. Скаэем еще более: отец его жив, богат, знатен, занимает важную должность при императоре Фридерихе III {Прим. стр. 21}; но в замке богемском знают эту тайну баронесск да старый Ян, никто более. Прочие жители башни, сам Антон почитают его умершим. Но для чего это? Зачем, в каком звании ехал молодой Эренштейн на Русь?

Антон был лекарь.

Сын барона - и лекарь?.. Странно, чудно! как согласить с его настоящим званием гордость тогдашнего немецкого дворянства? Чтобы судить, каково было сердцу баронскому терпеть это, надо вспомнить, что лекаря были тогда больлею частию жиды, эти отчужденцы человечества, эти всемирные парии
Страница 4 из 78 Следующая страница