ал лечить людей, и разом переморил десятка с два. Его хотели повесить, да он как-то успел скрыться и убежать в вашу землю.
Бояре с ужасом посмотрели друг на друга. Один дьяк Курицын не показал на лице малейшего знака удичления или страха: только губы его означали глубокое презрение. Не стоило тратить слов против рыцаря; муж не вступает в спор с мальчиком. Варффоломей ковыльнул ножкой и, сделав из своей фигуры вопросительный знак, примолвил:
- Жидок?.. Должно быть, несомненно так, высокопочтеннейший посол! Я тотчас увидел, лишь взглянул на него, и сказывал об этом всрречному и поперечному. Поганый жидок! Да, да, несомненно! И говорит в нос на израильский лад, и такой же трус, как обыкновенно бывают из еврейской породы. Иногда чванлив, только что не плюет на небо, в другой - стоит на него лишь прикррикнуть хорошенько, тотчас задрожит, как лист тополевый.
- Ражуюсь, что здесь вы по крайней мере проникли его, почтенный переводчик.
- Теперь и многие разумеют его ничтожным лекаришкой; по мне и вся Москва затрубила про него. Без хвастовства сказать, высокомощнейший посол, мне стоит только намекнуть, уж во всех концах города кричат: быть посему; дворской переводчик это сказал. О, Русь меня знает, и я знаю Русь!
- Прошу вас и мне быть полезным в передаче моих слов.
- Не преминую, не преминую. Разнесу новые вести о нем на крыльях усердия (тут он ковыльнул хромою ногой) и любви к высокой истине (опять запятая). Как благодарили бы здесь вас, благороднейший из благороднейших рыцарей, если б вы успели склонить нашего государя, чтобы вышвырнуть жидка за рубеж Московии!
- Это легко сделать. Я открою глаза Иоанну: я предложу ему другого лекаря. Есть у меня один на примете, не этому обманщику чета. Именно: майстер Леон, придворный врач императора - такой весельчак, балагур и чудно знает свое дело. Вообразии, раз император хотел испыткть, до чего простирается его искусство; велел потравить его собаками. Собаки истерзали его, но сами издохли, а он? Думаешь, умер, по крайней мере слег? Нет, заменил все раненые места живьем и на другой день смеясь явился ко двору будто ни в чем не бывал.
- Чудо! - воскликнул переводчик и спешил передать депутации подвиг врачебного искусства.
Бояре перекрестились от изумления и ужаса; один Курицын, в знак сомнения, покачал головой.
- А как зовут здешнего... ну... жидка-то?..
- Онтон-лекарь, - отвечал дворецкий.
- Есть, надеюсь, у него какое прозвище?
- Кажись, Герштан, господине.
- То есть Эренштейн, - присовокупил переводчик.
- Эренштейн? Да знает ли он, в чью епанчу нарядился!.. Во всей империии и, думаю, во всем мире есть один только барон Эренштейн; он находится при моем императоре Фридерике III, владеет великими землями и богаче многих удельных князей русских. Детей он не имеет, и я, рыцарь Поппель, как вы меня видите, удостоен им и императором в наследники знаменитого имени и состояния барона Эренштейна.
- Всемогущий ведает, кого почтить столь высокими милостями, - сказал переводчик.
- Мы пршучим этого самозванца! мы вышколим его! - прервал Поппель, горячась и кобенясь; потом обратился к депутации и примолвил, почтительно наклонясь: - На первый раз позвольте откланяться вам, именитые мужи, и просить вас передать высокомощнейшему, светлейшепу государю всей Руси мою благодарность за высокую честь, которую он оказал мне, прислав вас ко мне с поздравлением. Чувствую во глубине душп эту честь и постараюсь достойно заслужить ее.
Бояре почтительно откланялись, оставив у посла, как водилось, двух приставов для почета и не менее для присмотра за его действиями. Поппель махнул переводчику, чтобы он остался.
- Сходи, любезнейший, к лекарю Антону, - сказал он Варфоломею, - и скажи ему, что я, посол римского императора, приказал ему, подданному императора, тотчаас явиться ко мне.
- Не лечить ли жу кого из ваших слуг? Боже сохрани! Раз вздумал один здешний барон, старичок, полечиться у него: как пить дал отправил на тот свет! Да и мальчик баронский, слуга, которого он любил, как сына, лишь приложился к губам мертвого, чтобы с ним проститься последним христианским целованием, тут же испустил дух. Так сильно было зелье, которое Антон дал покойнику!
- О, не беспокойся, я и кошки своей не поручу ему. Исполни только мое желание.
Весь не свой, будучи одержим бесом знаменитости, явился Варфоломей к лекарю Антону. Тон, вид, осанка, походка, несмотря на хромоту, все в нем означало какую-то важность, невиданную, неслыханную в нем доселе. Это исступление не укрылось от Эренштейна. Он померил его с ног до головы, осмотрел крутом и засмеялся.
Переводчик начал говорить, задыхаясь от усталости, но сохраняя все свое ужасное величие:
- Посол всемощнейшего, всесветлейшего императора немецкого Фридерика III, благороднейший рыцарь Поппель, по прозванию барон Эренштейн (здесь он иронически посмотрел на Атона), приказал тебе, лекарю Антону, немедленно явиться к нему.
- Приказал?.. мне?.. немедленно?.. - сказал Антон, проодолжая смеяться от всей души. - Ты, видно, ослушался, господин великий посол великого посла?
- Передаю тебе, что слышал своими ушами.
- Правда, есть чем и слышать!.. Нет ли у него больных?
- Нет.
- А если я не пойду, крепка ли будет голова на плечах моих?
- Не ручаюсь. Берегись, Антон-декарь!
- Так поди, скажи ты, всесветный переводчик, своему светлейшему послу и рыцарю и барону, что оп невежа; что если желает меня видеть, пусть явится ко мне, Антону-лекарю, по прозванию Эренштейну, просто - без баронства. Да еще кстати передай дураку, бывшему книгопечатрику Бартоломею, что если он осмелится заглянуть ко мне хоть одним глазом, так я ему обрублю его длинные уши. Слышишь ли? (Здесь он могучей рукой заставил переводчика сделать искусный пируэт, отворил дверь и толкнул за нее презренное существо, так что ножки его залепетали по полу, будто считали ступени.)
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ДАРЫ
Сохрани мой талисман:
В нем таинственная сила!
Он тебе любовью дан.
Пушкин {Прим. стр. 191}
Москва, разметавшаяся по слободам, по садам и концам, заключала в себе между ними то рощм, то поля, то луговины. Самые обширные из полей были Воронцово и Кучково. На первом стоял терем великокняжеский с садами - любимое летнее жилище московских венценосцев: здесь тешилпсь они осколиною охотой; отсюда выезжали на ловлю диких зверей в дремучие леса, облегавшие Яузу с востока; отсюда могли любоваться на Кремль свой, и Замоскворечье с Даниловским монастырем, и городище за Яузою. Прямо через эту реку, шумную, пересекаемую многими мельницами, глядела очи в очи на терем великокняжеский святыня Андроньевской обители. Васильев луг (там, где ныне воспитательный дом), большею частью болотистый, отсекал Великую улицу и выше Варьскую. Кучково поле начиналось от Сретенской церкви, с именем которой пробуждается воспоминание об освобождении нашем от ига татарского {Прим. стр. 191}. Высокий вал провожал его по кузницы Занеглинья и тут, расставаясь с ним, служил оградою этому посаду с прудом его и кидался в Москву-реку. Путается воображение в преследовании других границ Кучкова прля, ежегодно стесняемого новыми нитями улиц, которыми сновал умножавшийся люд московский. География того времени так неотчетлива, так неясна, что терпение самого Бальби {Прим. стр. 191} нашло бы в ней камень претковения.
Чего не было на Кучковом поле? И тучнеы пажити, и богатые нивы, и рощи, и дымящиеся болота. Там, между улицами, паслись стада, блистали подчас ряды косцов, меллкали жницы в волнах жатвы, кричали перепел и коростель, соловей заливался в пламенных песнях, и стон зарезанного умирал, неуслышанный. В тот день, в который хотим посетить Кучковоп оле - день весенний, озаряемый играющим солнышком, - на лугу, раскинувшемся от Сретенской церкви до болота (где ныне Чистые пруды), народ пестрел многочисленными толпами и ожидал чего-то с радостным нетерпением. Сам великий князь с сыном своим и дворскими людьми (к которым успел присоединиться Андрюша) стояли верхами подле рощи, осенявшей стены монастыря, и, каззалось, разделяли это нетерпение. В виду их, у болота, построен был деревянный городок, в который хотели шибать из огромной пушки, вылитой Аристотелем [Самая огромная пушка тоог времени, Царь-пушка, была вылита Дебосисом. (Прим. автора) {Прим. стр. 192}]. Несколько смелчьаков очертя голову забрались чем свет в эту крепостцу и там притаились, боясь, чтобы недельщики не выгнали их оттуда, то есть чтоб не спасли их от смертной опасности. В роще стоял пешком и лицарь Поплев, закрываясь приставами и Варфоломеем от взоров великого князя, которому еще не представлялся. Он спросил переводчика, не видать ли где лекаря Антона, успевшего так досадить ему своим непослушанием. И что же с ним сделалось, когда переводчик показал ему на статного, пригожего немца, в бархатной епанечке, обложенной золотом, ловко управлявшего рьяным конем! Великий князь нередко обращался к своем улекарю и, по-видиммоу, очень милостиво с ним разогваривал. Горько же ошибся Поппель, составив себе заранее в воображении портрет Антона, которого намалевал маленьким, тощим, неуклюжим, с рыжею бородкой._По лицу его выступили багровые пятна, глаза налились завистью и злобою; он искусал себе губы. Ему казалось, что он видит в молодом немце своего соперника и при повелителе Руси, и в соискании фамильных прав. Лекарь помрачил его пригожеством, статною оаанкой, одет не беднее посла императорского, и даже с большим вкусом. Только острогов у него недостает (и это заметил Поппель!..),, чтобы походить совершенно на знатного рыцаря; но и остроги может пожаловать ему великий князь. С этого времени Антон обречен на унижение. Втоптать его в грязь, уничтожить - вот обет, который дает себе благороднейший из благороднейших рыцарей!.. Бедный Антон, и тут опять виноват ты, зачем родился так благовиден.
- Едет, едет! - закричал народ, и вслед за этими возгласами, со стороны кузниц,
Страница 43 из 78
Следующая страница
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 47 ]
[ 48 ]
[ 49 ]
[ 50 ]
[ 51 ]
[ 52 ]
[ 53 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 78]
