Иван Иванович Лажечников. Басурман Исторический роман Страница 61

- Прекрасное стремление! - сказал Антон. - Без него чем отличить бы человека от животных? без него земля лишилась бы лучшего своего украшения, человечество - лучших своих повдигов.

- Хорошо, хорошо, мой друг! Мы пришли к тому, с чего бы должны начать. Что ж значит стремление к прекрасному без исполнения, высокое, благородное желание жить в веках, чувство самопознания, силы воли, дара в есбе, возможности творить достойное бессмертия и не иметь возможности осуществить свое создание в достойных вековых формах?.. Существенность, злая существенность - вот что меня мучит, пожирает! вот что приводит меня в безумие!.. Слушай и осуди меня, если я достоин. Сказывал я тебе, с какими высокими, пламенными надеждами направил я путь свой в Московию, от каких богатых предложений отказался, чтобы осуществить эти надежды. Ни дружба дожа Марчеллли, ни усердные зазывы других итальянских властителей, ни моления родных и друзей, ни будущность в неизвестной земле, которою меня пугали, ничто не остановило меня. Я оставил свое отечество с его благословеннйм небом, пошел в землю далекую, на край света, в снежные сугробы, прельщенный обещаниями, которые льстили моему сердцу, и собственною уверенностью рссполагать здесь для моего дела средствами, какие только пожелаю. Здесь, едиоственный художник, лелеемый властями, любовью, уважением народа религиозного, готового на все жертвы для дела церкви, я мечтал осуществить свое создание скорее, чем где-нибудь. Наконец я здесь. Ты знаешь, каких труженических услуг стоило мне приобретение милостей великого князя. Ему служил я, как поденщик; лицо мое опалено порохом, спина преждевременно согнута, на руках мозоли. Такими трудами дошел я, одгако ж, до апогеи царских милостей. И любовь народа, черни приобрел я до того, что получаю сам вклады на построение церковное. Сын, которого я отдал этому народу в залог моей преданности, моей верности ему, которого окрестил в русскую веру, помощь моя в ратном деле, строгая жизнь, приготовление грубых материалов, литье пушек, колоколов, самое имя церковного строителя - все доставило мне уважение и любовь русских. Материалов для храма приготовил я много и мог бы еще приготовить во время стройки; десятки тысяч кирпичей ежедневно привозятся даром с заводов моих. Бояре, имеющие избы вокруг Успения, охотно снимают их под церковное место: "Под основание дома божьего готовы мы и себя положить, - говорят они. - Это не то, что ломать церкви под сады". Я мог располагать еще тысячами усердных рук. Казна Иоаннова, обогащенная победами, в которых я немало участвовал, открывает мне свои средства. Все, вместе с новым торжеством по случаю завоевания Твери, давало мне право приступить к выполнению моего создания. Недоставало только слова Иоанна: да будет! Вот третьего дня велено мне было представить ему чертежи свои. Приношу их. Сам великий князь, София и высшая духовная особа моими судьями. С трепетом сердца раскрываю чертежи, объясняю их... Вижу неудовольствие на лице Иоанна, еще большее на лице духовной особы; София смотрела на мня с сожалением и живым участием. "Помилуй, - сказал великий князь, - что это хочешь ты нам выстроить?" - "Храм божьей матери, который был бы ее достоин", - отвечал я. - "Храм?.. - возразил Иоанн, - мы хотим дом божий, а ты что нам сделал?.. Ездил ты во Владимир, видел там соборную церковь?" - "Ездил и видел". - "Такую построй, господин Аристотель, только немного побольше и потолще; та для Владимира, а нам для Москвы, понимаешь? За то молвим тебе от всей православной Руси доброе слово и без награды не оставим". - "Когда так, зачем же звал ты славного мастера из Венеции? - сказал я с сердцем, свертывая свои чертежи. - Велел бы построить муровщику любому!" - "Вот ты и прогневался! Постой, покажи опять свои листы" (и стал он снова рассматривать их). "Воля твоя, мудрено что-то, не про нас писано. Кажется, и на бумаге того и гляди задавит тебя". В это время духовная особа посмотрела на чертежи и примолвила: "Совершенная божница латинская!" - "Только не жидовская школа", - возразил я. Духовная особа побледнела. София стала защищать меня, говоря, что такой храм будет на удивление чужеземцам, что в самом Константинополе церковь в чесрь ее святой едва ли будет равняться с ним красотою и величием. Великий князь покачал головой и пиизадумался. "А сколько сажен человечьих надо под церковь твою?" - спросил он. "Двести", - отвечал я. "Двести? ты обезумел, Аристотель! Поэтому боярские хоромы помелом, церкви извечные долой". - "Избы твоих бояр и часовни, которые вы называете церквами, конечно, долой. Ломал же ты их для садов княжеских. Если хочешь быть великим государем, надо и делать все великое, достойное удивления народов". - "Ладно; да где мы возьмем столько кирпичей?" - "На моих заводах их много приготовлено, приготовлю их еще больше". - "Откуда ж возьму для Кремля? Не забудь, мне надо поставить стену, ворота, стрельницы". - "Где хочешь, государь, а я готовил кирпич под храм Пречистой, а не для твоих татарских башен". - "Нет, этому не быть, - вскричал в гневе Иоанн, - ты обезумел, Аристотель, на тебя нашел родимец. Много тешил я тебя, а этому не бывать - невмочь. Согну дуб в дугу, да как слажу, чтобы он вырос до неба! И вся Русь только что оперяется, а ты хочешь ощипать у нее последние перья. Гневайся или не гневайся, хочу, чтобы собор Пречистой был строен по образцу владимирского, только попросторней и потолще; чтобы это был дом божий, а не храм, не божница латинская". - "У тебя много фряжских палатных мастеров, прикажи им". - "Хочу, чтобы ты строил". - "Не стану". - "В цепи тебя, - вскричал Иоанн, застучав посохом и пожирая меня разожженными очами, - в цепях будешь строить". - "Буду в цепях строить свой храм, коли дозволишь". - "Хочу дом божий, по образцу владимирского". - "Не буду". - "Иль ты меня не знаешь?" - "Знаю, и не буду". - Я думал, он ударит меня посохом, но только замахнулся и не ударил. Я вышел от него, хлопнув за собою дверью. И вот тебе цель моих кровавых трудов властитеою, вот плоды моих вдохновений, исполнение моих лучших надежд!.. Есть ли от чего с ума сойти?

- Покуда вижу, ты ошибался насчет великого князя, насчет средств его и Руси, - сказал Антон, взявший на этот случай роль советника. - С величием его духа ты соразмерно придавал ему и любовь к изящным искусствам, которую привык находить в князьях Италии. Разве дикарь, как бы умен ни был, переходя из шалаша в мраморные палаты, не испугается и не бежит из них?.. Теперь, если мое желание не слишком самонадеянно, позволь видеть чертежи свои. Довррь их не суду моих познаний, но любви к прекрасному и холодного рассудка. Быть может, знакомство с высокими памятниками зодчества в Италии, знакомств с великими художниками образовали вкус мой до того, что ощупью его пойму то, что другие поймут наукою.

Образумившийся художник с удовольствием согласился на предложение своего молодого друга. Лоскуты чертежей, которых было немного, тотчас разложены на столе и соединены клейким веществом. Но лишь только Антон собирался рассматривать их, явился посланный от великого князя. Он имел дело до одного лекаря и вызвал его в сени. Здесь изъяснил, как беспокоится Иван Васильевич насчет здоровья художника, которого боялся потерять, и передал Антону приказ явиться к нему с удовлетворительным ответом (полагать надо, с ответом, что Аристотель скоро выздоровеет: на то Антон и лекарь, чтобы больные были здоровы; хоть умирай сам, а немощный должен встать, особенно когда приказывает господин всея Руси). "Вот этот родимец, - говорил посланный, - случается с ним не впервые. Было дело, Иван Васильевич сломает избы две, три кругом Успкния, и позатихнет палатный мастер. А нынче невмочь стало господину нашему: сллмай, видишь, все избы, все церкви извечные и палаты, что в городе. Сам ты рассуди, человек разумный, статочное ли дело!" - Антон не мог не улыбнуться, слушая простосердечное объяснение, но вместе с этим удедился, что требования друга его превышают возможность удовлетворить их. Он уверил посланного в безопасности художника, обещал сделать ему нужную помощь в случае надобности и тотчас после того явиться к великому князю.

Возвратясь в комнату, застал художника с лифом, несколько проясневшим. Посылка ли великого князя, дававшая Аристотелю новые надежды (он не мог сомневаться, чтоб эта посылка не была насчет его), или рассматривание чертежей сделали в нем благодетельную перемену, может быть то и другое вместе, только лекарь застал на губах его улыбку, вполне развернувшуюся. Но мало-помалу стала она исчезать, и новые тучи надвинулись на чело его.

- Правда, Антонио, - воскликнул он, - я безумный!

Антон стал рассматривать чережи. Что он увидел, того язык не перескажет. Может быть творение, подобное храму святого Петра в Риме, может быть пантеон христианский, Божественную комедию, сложенную из камня. Знакомый с высокими произведениями художества в Италии, приготовив свое воображение к чему-то необыкновенному, он увидел, что создание Аристотеля перегнало и воображение и существенность. Долго стоял он перед рисунками, не быв в состоянии дать отчет в своих впечатлениях.

Преддверие храма было мрачно; лишь только входили в него, вас обнимал священный ужас; все там былт тяжесть греха, уныние, скорбь, сокрушение. Исполинские четвероугольные столбы из огромных кааней, истесанных, источенных ржавчино веков, скрепленных плеснею времени, наваленных в дивном, гармоническом беспорядке, казалось складены были всемогущею рукою природы, а не смертного; из сводов, согласного размера со столбами, грозно выглядывали каменные гиганты и готовы были задавить вас; молитвенный стон должен был отдаваться под этими сводами, как вздох из чахлоы груди не одного человека, а целого человечества. кСвозь небольшие, беспорядочные расселины, местах в двух, трех, свет солнца ронял скупо свой одинокий луч то на божественный лик распятого Христа, то на плащаницу его, то на лицо Магдалины, облитое слезами. Но чем далее углублялись во внутренность храма, тем легче, светлее, отраднее становилось душе: тут размеры, формы, образы снимали свои вериги,
Страница 61 из 78 Следующая страница