Иван Иванович Лажечников. Басурман Исторический роман Страница 66

ще образумиться от умиления, его обнявшего, как послышалось вновь пение. Теперь это были печальные, раздирающие душу, звуки. Старец пел: "Не рыдай меня мати зрящи во гробе". Обращение к матери, гроб, унылое пение невольно навели тоску и благочестивый трепет на сердце молодого человека. "О! что сулишь ты мне, святой старец!.. Неужли голос твой вещий?.. - сказал он со слезами на гоазах... и отнял руку от кольца, которым гооовился ударить в столб приворотный. Он хотел уж идти от ворот и одумался. - Дитя, малодушный, - говорил он сам себе, - неудли обращение богочеловека к матери из гроба могло смутить тебя ?С именем господа иду на благое дело и не побоюсь стрел, летящих на меня во тьме".

С последним словом он постучался в ворота и на спрос Афанасия Никитина, кто пришел, отозвался именем господним. Его тотчас впустили; разумеется, оградили себя крестным знамением на всякий недобрый случай. Афоня не чуждался знакомства с чужеземцами: с какими и какими народами он не сообщался! Однако ж во всех сношениях с ними всегда осенял себя крестом госопдним, который, уверен он был, не раз спасал его от бед.

Жилище его было бадно, но чисто. Лучшее украшение клкти составляла икона божьей матери, к подножью которой принес путешественнмк все редкое, что мог принесть на Русь из своего дальнего странствия: ткани индийские на подвески, жемчуг и самоцветы на ризу, листы пальмова и ветви финикова дерева, красивые перья редкких птиц вместо рамы. Тут было его прошедшее, его настоящее и будущее; сюда соединял он свое богатство земное и небесное.

- Волей или неволей жалуешь ко мне? - спросил старик.

- Неволей, - отвечал молодой человек, - потому что наслало меня к тебе дело головное, кровное; волей, потому что в этом делее избрал тебя, Афанасий Никитич, вместо отца родного. Будь же мне отец, не откажись.

Такое вступление изумило тверчанина. Но когда млодой человек стал рассказычать ему свои намерения и просьбу, одинокий глаз старика заблистал чудным светом, губы его растворились улыбкой. Выслушав челобитье, он с большим удовольствием изъявил готовность быть печальником и сватом Антона, христианского дела ради: только успех отдавал в руки господа.

- Побудь у меня часок, - сказал Афоня, схватив свою шапку и посох, - разом ворочусь. Злое дело откладывай со дня на день и молись: авось соскусится сидеть у тебя за пазушкой, да стошнится от молитвы; сгинет в благой час, аки нечистая сила от заутреннего звона. С добрым делом иначе. Взвидел птицу дорогую, наметывай мигом калену стрелу, натягивай лук тугой - она твоя, птица небесная. Пропустишь, и потонула в небе.

- Боюсь только, вовремя ли пришел, - сказал Антон. - Я с запросом к твоему кольцу, а ты запел песнь надгробную. Навел на дугу тоску невыносимую. Почему так скоро перешел к этой песне от возношения господа?

- Почему? - отвечал тверчанин, несколько смутясь, - почему, сказать тебе не сумею. Нашел божиы час, не мой. Да не кручинься попусту: где господь, там все благо, все добро. Помолимся ему, и возрадуется душа наша о нем.

И старик пал телом и духом перед иконою - за ним Антон.

- Теперь, помолясь, с благословением божиим, примемся за службу ему, - молвил первый и вышел из избы.

Можно судить, в каком тревожном состоянии остался молодой человек. Все шаги, все слова чудного посредника между ним и судьбою были заочно взвешены, рассчитаны по маятнику замиравшего сепдца. "Вот, - думал Антон, - подошел старик к воротам Образца, вот он всходит на лестницу... Он в комнате боярина... произносит имя Анастасии, имя мое... Жребий мой положен на весы судьбы... Господи, урони на него милостивый взор!"

Между тем Афоня быстро направлял свои шаги к жилищу Образца, приискивая в голове и сердце речи, которые могли бы успешнее действовать на отца Анастасьина. Странник был недавно у святого мужа, Иосифа Волоцкого {Прим. стр. 289}, и наслушался из его медоточивых уст духовной беседы с одним боярином, от которой сердце его таяло. Из нее-то источники собирался он употребить теперь в дело. Еще впервые путь его неровен и грудь по временам требует отдыха; впервые рука дрожа схватила вестовое кольцо и неверно ударила в столб приворотный. Боярин дома, Афоне отворяют калитку; Афоне запрета нет, в какие б часы дня ни пришел он. Всходит на лестницу. У сенных дверей он отдохнул и оправился.

Василий Федорович лежал на постели в повалуше, ему очень нездоровилось. Никогда еще в жизни совей не хворал он сильно, и потому настоящая болезнь, вдруг его свалившая, не таила опасных признаков. Одр, может быть смертный, и будущность - вот великие темы, которые представлялись самородному красноречию нашего странникк-витии.

По-прежнему гость, войдя в клеть, ставил посох у дверей, творил три крестные знамения перед иконой и кланялся низко хозяину, пожелав ему здравия, по-прежнему хозяин ласково привечал его и сажал на почетное место. После разных оговорок с обеих сторон тверчанин начал так:

- Вот прошло и красное лето. Пташки свили гнезда, вывели деток, выкормили их и научили летать. Потянул ветер со полуночи - не страшен пичужечкам; пестуны указали им дорожку по поднебесью на теплые воды, на привольные луга. Запоздай родимые выводом, не мудрено и снеговой непогоде застать малых детышей, бедных птенчиков.

Боярин взглянул пристально в око Афоне и примолвил:

- Ты неспросту речь ведешь, Никитин.

- Сам ведаешь, боярин, перед сказкою всегда присказок. А веду я речь к тому, коротко лето и нашего житмя. У кого есть детпи, надо подумать, как бы им теплое гнездышко свить, как бы их от непогоды на теплые воды.

- Птицы небесные не сеют и не жнут, а с голоду не умирают, - возразил боярин, - обо всех их господь равно промышляет, равно их от грозы приючает, показывает им всем путь чист в привольную сторону. А нам за грехи ли наших прародителей или за наши не всем одинака доля дается: кому талан, кому два, овому нет ничего. Забот и у нас о детках не мало, да... (тут он глубоко вздохнул).

- Иной летает соколом с руки великокняжеской, - перебил Афоня, - что ни круг, то взовьется выше; другой пташке не та часть. Поет себе щебетуньей ласточкой, скоро-скорехонько стрижет воздух крыльями, а дале дома родимого не смеет. Не все ж по тепло на гнездо колыбельное; придет пора-времечко, надо и свое гнездышко свивать и своих детушек выводить.

- Опять отвечу: наша доля и наш урок в руке господней, без него и волос с головы не падет.

- Не взыщи, осударь, Василий Федорович, коли я, худородный, бездомный странник, молвлю тебе не в укор, не в уразумение, а в напоминание. У нас на уме все сокровища земные, то для себя, то для деток, а про сокровища небесные, их же ни тля, ни червь не поедают, и впомине нет. А там придет час Христов, аскамитных кафтанов, ковшов серебряных, ларцов кованых с собой не возьмем; явимся к нему наги, с одними грехами или добрыми делами.

- Господь ведает, по силам и разумению трудимся о спасении души нашей и детей наших.

- Трудишься? а ищешь богатых, знатных женихов осударыне Анастасии Васильевне?..

Не оскорбился боярин этим упреком и отвечал ласково:

- Правда твоя, искал по немощи родительской, а более человеческой. За то, статься может, господь и наказал меня сяатовством Мамона. С той поры не плодит мое деревцо сладких яблочклв; с той поры женихов Настеньке словно рукой сняло, да и сама она, горемычная, сохнет, что былина на крутом яру. Я ли не ходил на богомолье по святым местам; я ли не ставил местных свеч, не теплил лампады неугасммой!

- Слыхал ты божье слрво: вера без дел мертва.

- Слыхал, и творил по божью слову. Оделял я щедро нищую братью, помогал разоренным от пожара, в голодные годы, выкупал из плену басурманского. И старался, чтобы левая рука не знала, что подает правая.

- Вестимо, и то все господу в угоду. Да ты давал свой излишек, чего у тебя вдоволь было. Не последний ломоть делил ты, не последнюю пулу отдавал. Вот делр иное, кабы ты для спасения души твоего недруга отдал бы, чего у тебя дороже, милее нет на белом свете, кусок ссоего тела, кровь свою!

Сказав это, старик выпрямился и зорко посмотрел одиноким, блестящим глазом на своего слушателя, как стрелок, желая высмотреть, ловко ли ударил в цель. Заставили бы его повторить, он не сумел бы; ему самому казалось, кто-то другой говорил в нем.

При слове "недруга" боярин побледнел и весь задрожал.

- Не о Мамоне ли говоришь? - воскликнул он голосом осужденного, который просит милости.

- Что ж? хоть бы о нем. Он твой ворог!

- Афанасий Никитич, друже мой, ты хочешь бесчестья моей седой голове, бесчестья сыну, дочери, всему роду нашему. Ты хочешь, чтоб я умер неспокойно, чтоб я с того суета слышал, как дети моих детей будут пенять мне, может статься клясть меня за позор свой, чтобы я слышал, как народ, мои вороги будут смеяться над моей могилой и позорничать на ней. Вот, скаажут, был добрый отец! радел о детках!.. пристроил дочку единородную, любимую, за внука колдуньи, что сожжена в Можае на лобном месте! Внук ведьмы, сын кровного ворога моего, с ним же должен мой сын на поле, поймет дочь мою... Нет, Афанасий Никитич, проси, требуй от меня другого. Господь видит, коли то для Христова дела, не пожалею крови своей.

К этому слову вел Афанасий Никитич; он почти торжествовал победу.

- Успокойся, боярин, не к Мамону речь веду. Спасет ли его окаянную душу дочка твоя любимая, голубица чистая? Только свою погубит. Не ее желает он сыну, а богатства твоего. Жених мой не таков, хочет одного богатства небесного; только с этим приданым дорога ему Анастасия свет-радость Васильевна.

- О ком же говоришь, и в ум не дается.

Афоня сотворил крестное знамение и сказал:

- Я пришел к тебе сватом, осударь Василий Федорович, да не простым, обыденным; хочу, да и в день великой душа бы твоя явилась ко Христ, аки невеста чистая, непорочная. Вот видишь, два жениха на примете для Анастасии. За обоих стоит господин наш Иван Васильевич, за одного стою я крепко: оба басурманы. Один тат
Страница 66 из 78 Следующая страница