Иван Иванович Лажечников. Басурман Исторический роман Страница 68

все следил его в нескольких саженях.

Останавливался он, и всадник останавливался; трогался с места, то ж делал и неотвязчивыйй путник. Окликал, не было ответа. Он вспомнил слова Курицына и, сам-третей с двумя оружиями, ловчился на защиту свою в случае нападения. Наконец ему наскучили опасения без всяких следствий. "Верно, путник боится меня, а я его трушу", - подумал Антон и пошео себе без оглядки, прислушиваясь к топоту лошади, его провожавшему, как прислушиваетесь к жужжанию мухи, которая около вас беспрестанно вертится, не кусая вас. Сладкие минуты, ожидающие его в будущем с Анастасией, зароились в его сердце и воображении. Что не было она или к ней не относилось, не занимало его. Он весь погружен был в мечты свои, когда из дымного клуба тумана кто-то осторожно окликнал его по имени.

- Я, - отвечал он и остановился.

Вслед за этим ответом кть-то вынырнул из куста и прямо к нему.

- Прага... собаки... спаситель, - проговорил неизвестный по-немецки, схватив Антона с необыкновенною силой за рукав, увлек в кусты и повалил. Хищная птица не быстрее с налета хватает свою жертву. - Ради бога, - прибавил он шепотом, - не шевелись и молчи.

Довольно было таинственного пароля, известного одному Антону, чтобы поверить чудному незнакомцу. Этот пароль напомнил ему случай в Праге, когда оо избавил жида Захария от ожесточенных животных, которые готовы были его имтерзать; знакомый выговор изобличил возничего, который привез Антона на Русь. Ничего не понимая и покоряясь его убедительной воле, он не шевелился и молчал.

Минуты две, три... мимо их проехал всадник, следивший молодого человека. Тут Антону крепко пожали руку. Немного погодя послышался свист; отвечали свистом в овраге.

- Теперь поскорей за мной, - сказал вполголоса Захарий, или Схариа, как звали его на Руси. - В нескольких саженях ждет тебя разбойничья засада. Голова твоя куплена Поппелем.

Храбриться было безрассудно: молодой человек поспешил за Схарием. В чащу перелеска, в разрез его, далее и далее, и потонули в нем. Только вожатый нередко останавливался, чтобы дать перемежку шороху, который производили они руками и ногами, пробираясь между кустов и дерев. Он жнлал, чтоб этот шорох приняли за шум ветерка, бегающего по перелеску.

- Не теряй из вида этой звездочки, - говорил Захарий, показывая ему звезду, едва мерцавшую на востоке, - моли бога, чтобы она не скрывалась.

И шли и бежали они на ее утешительное сияние. Наконец, утомленные, выбрались из перелеска. Перед ними болото. Оно показалось им ямою, в которой жгут уголья, так дымилось оно от тумана. В это самое время ветерок донес до них крики: "Сгинул... пропал... рассыпься! лови окаянного!" И топот лошадей разлиьсяп о разным сторонам, по дороге в Чертолино, по опушке перелеска. Сердце у жида хотело выскочить из груди; оробел и Антон. Жаль было ему расстаться с жизнью в лучшее время ее: ужасно умереть под дубиною или ножом разбойника!

- Здесь где-нибудь близко гать, - сказал Захарий вне себя. - Разойдемся, ты влево, я вправо... поищем ее... найдешь - кашляни; я сделаю то же... Гать, или мы пропали!

Разошлись для поисков. Через несколько мгновений Антон подал условленный знак. Жид к нему. То место, где под темной полосой туман образовал сизый свод, указало гать. Вот уж беглецы на ней. К этой же стороне, по опушке перелеска, неслись всадники... жарче и жарче топот коней их... Слышен пар утомленных животных...

- Тише, дай мне руку, или я упаду, - сказал жид задыхающимся голосом, схватив Антона за руку. - Сейчас мост через ручей... а там...

Он не мог договорить: у него зажгло под сердцем. Еврей потерял уж присутствие духа и физически ослабел. Он в самом деле готов был упасть. Его стало, чтобы начать подвиг, но робкой его природе недоставало силы кончить его. Напротив, разумная отвага молодого человека только что и развилась во всей силе в минуты величайшей опасности. Он схватил Захария, потащил его, перенес через мостик и положил почти бездыханного на сухом берегу. Потом воротился к мостику - одно бревешко долой, в ручей, протекающий через болото, другое, третье, - и переправа уничтожена. Туман скрыл беглецов. Они были спасены: в виду их посад выстаавлял из пароы земных углы своих кровель. Они слышали, как заговорила гать под ногами лошадей и вдруг замолкла. Раздались крик и стоны: просили о помощи, слышались увещания и проклятия. Вероятно, лошадь попала в прорыв мостика и увлекла своего седока.

- Туда тебе и дорога! - вскричал еврей, пришедший в себя, как скоро узнал, что находится вне опасности. - Копающий другому яму, в нее и попадает. Однако ж поспешим. В посаде ожидает тебя твой...

Захарий не договорил - что-то просвистало мимо ушей его. Это была стрела, пущенная одним из погони в то место, где находился говоривший. Испуганный, он наклонился до земли, дернул сввоего спутоика за кафтан и начал нырять в тумане, почти на четвереньках, к стороне посада. Ничего лучше не мог сделать Антон, как последовать за ним, не отставая.

- Ну, - сказал Захарий, выбравшись наконец в безопасную пристань, то есть к избе, ему знакомой, потому что он в нее постучался условным стуком, - ну, сделал я по закону отцов своих жаркое омовение. И без дождя на мне нет нитки сухой.

Им отперли и замкнули за ними калитку.

- Теперь могу вознесть благодарение и хвалу богу Авраама и Якова, - сказал еврей, введя своего спутника в чистую, пространную комнату. - Ты спасен.

- Чем могу благодарить тебя, добрый Захарий! - отвечал Антон, пожав ему с чувством руку. Это изъяснение было сделано ночью; никаких сокровищ не взял бы молодой человек, чтобы днем, при свидетелях, дотронуться до жида, несмотря на вае, чем был ему обязан, и на то, что готов был во всякое время окаэать ему явную помощь, как человеку.

- Чем?.. Я еще у тебя в долгу. Ты спас мне жизнь без всяких видлв, не зная меня, из одного человеколюбия. Мало еще? ты спас жида. Жида! чего это сотит в глазах христиан!.. Я, твой должник, плачу тебе только, что получил от тебя. Завтра меня не будет здесь, в Москве. Бог ведает, удастся ли когда тебя увидеть, еще более - поговорить с тобою!.. Теперь могу на свободе дать отчет в сумме добра, которую от тебя получил, могу тебе открыться... Уверен в благородстве дущи твоей, знаю, слова мои не пойдут далее тебя.

- О, конечно, ты можешь быть уверен.

- Я говорил тебе, ехав на Русь, что не забуду твоего благодеяния, что у меня здесь сильные друзья, которые могут сделать тебе добро более самого Аристотеля. Ты посмеивался нередко надо мной, ты считал меня хвастуном, однако ж я не лгал. Ничтожный еврей, которого школьники пражские могли безнаказанно травить собаками, извозчик твой - основатель обширной секты на Руси. Здесь я имею свое маленькое царство: мои слова дают закон (еврей гордо выпрямился, глкза его заблистали); здесь отмщаю свое унижение в немецких землях, беру с лихвою то, что мне там ближние мои, человеки, мне подобные, отказувают. В семьях князей и бояр, в палатах митрополита, в самой семье великого князя имею учеников и поклонников. Многие женщины, через которых можно и здесь сильно действовать, несмотря на их заключение, самые жаркие мои поборницы.

Молодой человек слушал с ужасом откровение жида. Он поднял глаза к небу, как будто молил его вступиться за свое дело...

"О! - думал он, - когда останусь на Руси, буду отыскивать этих несчастных, заблудших овец, буду стараться силою религиозной диалектики приводить их к божественному пастырю их. Захарий останется в строоне".

- Вот через этих стльных людей, - говорил еврей, - действовал я на расположение к тебе великого князя. Через одного из них властитель русский давно узнал о склонности твоей к дочери Образца.

- От кого ж ты узнал мои сердечные тайны?

- Твой слуга, недокрещенец, мой ученик. Ему поручено было следить твои поступки и пути, чтобы я, в случае опасности, мог помочь тебе. Как он подстерегал твои отношения к дочери боярина, спроси у него. Униженте, в каком его держали у Образца, научило его лукавству. Отчего ж и род наш так лукав... Слуга твой знал, что я желаю тебе добра; мне повинуясь, преданный тебе, он исполнял должность лазутчика с особенным искусством и усердием. Доказательство - ты этого даже и не подозревал.

- Никак, никогда.

- Прости нас, мы следили тебя для твоего ж добра, мы опутывали тебя сетью, чтобы в случае, если попадешься в пучину, легче вытащить из нее. Я знал, что Поппель твой заклятый враг. Недаром мать твоя указывала на него, как на человека, для тебя опасного. Дорогою ветреник намекал своим дворянам о тайных видах на тебя. Он говорил о поручении барона Эренштейна известь тебя во чтоб ни стало: лекарь-однофамилец бросал тень на баронский щит его. Сейчас по приезде в Москву начал он точить на тебя орудие клеветы. Когда это ему не удалось, он принялся за оружие разбойника. Через боярина Мамона куплена голова твоя. В посольском дворе иел я людей преданных, которые давали мне или Курицыну обо всем знать. Примтавы Поппеля были выбраны из учеников моих. Везде, во всякое время очи и сердце мое были на твоей страже. И всегда, везде я старался, чтобы не узнали, не видели, что жид о тебе заботится; никогда меня не видали в беседах с тобою, не только во дворе твоем. Я знал, что мои сношения с тобою могут тебе поврезить, особенно в доме Образца; я бенег твое имя от пятна этого, как будто берег честь дочери. Ты не упрекнешь меня в противном.

Жид говорил с особенным чувством; на глазах его навернулись слезы.

- О, конечно нет! - воскликнул тронутый молгдой человек. - Я не подозревал тебя и в Москве.

- Все это шло хородо до нынешнего дня. Нынче дал мне знать Курицын, что ты пошел к Афанасию Никитину, несмотря на его увещания отложить твое путешествие до завтрого. Он поджидал твоего возврата в удобном месте, но ты не возвращался. Вслед за тем один из подкупленной шайки известил меня о том же с прибавкой, что если ты замешкаешься, тебя выждут в овраге моховом, между Занеглинной и Чертолином. Я расчел
Страница 68 из 78 Следующая страница