Иван Иванович Лажечников. Басурман Исторический роман Страница 71

пасность болезни, в которой не обнаруживалось никаких отчаянных признаков, честь, оскорбленная послом императорским в глазах великого князя и всей Москвы... Надо было оставаться с именами неуча, невежи, коновала или победить противника своим искусством, своим знанием, выиграть навсегда доверие русского властителя и народа его, вырвать из рук невежества и зависти венок и для науки, для пользы человечества... Не затем ли и приезжал Антон в страну необразованную? Вот прекррасный случай для цели его!.. С другой стороны, безделица, противная ходу болезни, одна неблагоприятная минута, посланная свыше, и... прощай Анастасия, прощай мать, прощай все, что еще так сильно привязывало к жизни, что жизнь эту делало такою прекрасной!

Но... честь и опять честь взяла верх. Антон посмгтрел на небо, как бы говоря: неужли ты отступишься от меня? и потом сказал вслух голосом, в котором отзывалось сердечное содрогание:

- Отдаю свою голову в залог. Только условие...

- Вот видишь образ спаса нашего, - перебил Иван Васильевич своим владычно-роковым голосом, - беру господа во свидетели, коли ты уморишь царевича, голова твоя слетит долой. Слышь? Слово мое не мимо идет. Вылечишь - любая дочь боярская твоя, с нею любое поместье на всей Руси.

- О награде не думаю, - сказал Антон, - думаю о слове своем. Только требую, чтобы все мои приказания насчет больного были исполняемы в точности, слово в слово, не отступая ни на волос, чтобы мои лекарства давали раз в раз, как я прикажу, чтобы меня впускали к больному царевичу во всякие часы дня и ночи. Еще требую, чтобы один из твоих доверенных бояр, кого сам укажешь - кроме Мамонс, - наблюдал за этим строго, когда меня не будет при больном. Вот мои услосия, государь; без них и моя наука и мое усердие ничто, без них не берусь лечить.

- Буди по-твоему. Слышишь, друже мой? - сказал радостно Иоанн. - Мое слово заложено за твоего сына; я за него отвечаю. Ступай к себе домой, не слушай пустых речей и не кручинься попвсту. Но коли после того не сделаешь по моему слову, не дашь лекарю делать с сыном, что он знает, так я тебе недруг.

- Когда так, батька Иваан, послушаю тебя, - сказал Даньяр.

И все, более или менее утешенные, разошличь к своим обязанностям.

Скоро узнал и Мамон об ушибе царевича будто бы смертельном. Один из его слуг донес ему, что царевич уж и умер.

- А да приятель! услужил!.. заплатил за серебряную суду!.. - говорил Мамон сыну с восторгом, которого скрыть не мог. - Слышал?..

- Слышал, - отвечал равнодушно сын.

- А!.. не бывать ей за царевичем татарским; не бывать ей замужем!.. Я сказал... Радуйся, сын!

Сын отвечал ему глухим, предсмертным кашлем.

Еще не дошла до них тайна, что Образец отдает дочь свою за Антона-лекаря. Хотя и потревожило Мамона известие, чтоб асурмана выжил старый воевода из своего двора, но весть о смерти царевича покуда вознаградила его.



ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ПОЛЕ



Не бойтесь ничего, есть средство пособить,

Я, право, от души готов вам услужить.



Хмельницкий {Прим. стр. 311}



Искал соперника следов;

Нашел, настиг, но прежня сила

Питомцу битвы изменила...



Пушкин {Прим. стр. 311}



С первою вестью, что его зовут на суд божий, Хабар прискакал из Твери, загнав под собою несколько лошадей. Что встретило его в дому родительском? Умирающий отец, сестра, сосватанная за басурмана... Едва верит последней вести: не поверил бы, если б не слышал от самого отца. Он любил искренне Антона и порадовался, что такому молодцу, с которым всегда готов был породниться крестовым братством, достанется его сестра. Одобряя согласие отца, рассказывате ему о прекрасных качествах Антона-лекаря, о его отваге, привязанности к русским и желании, вероятно давнишнем, обрусеть законом и обычаями. Во время похода не раз заставал он его в молитвах; он дал ему, по усильной просьбе его, вместе с одеждою и тельник: всем этим побеждено басурманство Антона; русский закон очистит его от всякой нечистоты, которая могла бы оставаться на душе от латынства. Тутж е к одру умирающего отца Хабар-Симской возвратил обет свой исправиться, без пятна, без укоризны. Пламенной, но твердой душе его стало сил совершить этот обет. Чист от всякого упрека в разгуле и буйстве, единственных пороках его, вступил он в ту божницу, где сердцу его так убедительно сказал голос природы и религии, где совершилось его обращение. Как это исправление и вести об Антоне утешили больного старца! как радовался Хабар, что доставил ему такое утешение, может быть, в последние часы его жизни!

Готовясь на поле, Хабар желал примириться со всеми, кого обидел, разумеется, кроме Мамона, с которым спор должен был решить суд божий. Однако ж у сына его просил он таки прощения, через своего стряпчего, в том, что в игре кулачной изувечил его. И к Селиновой явился, принес ей повинную голову и умолял развязать душу от всех оскорблений, которые, волею и неволею, сделал ей. Молодая вдова могла ль не простить того, для кого губила свою душу? Одно слово, один взгляд, и она по-прежнему его рабыня. Не думая завязывать вновь былых связей. Хабар говорил ей о святости своих обязанностей перед отцом земным и отцом небесным, перед сестрою, уверял ее клятвенно (без клятвы не поверила б), что навсегда оставил Гаиду и полюбит только ту суженую, беспорочную девицу, котооая может быть его женою по выбору родителя и благословению божью. Он и Селиновой советовал подумать об отношениях ер к добрым людям, подумать о стыде, о боге, о будущей жизни. Такими увещаниями поставил между собой и ею святую ограду, за которую желания ее не смели уж переступить. Более всех красноречивых доводов этого молодого, чернобрового проповедника с огненными очами подействовало на нее обещание Хабара не видать более опаснейшей из ее соперниц. Они расстались, довольные друг другом, помирившись, как брат и сестра, бывшие в ссоре. Чувство брата и сестры сохранили они один к другому до самой смерти.

Что молодая вдова не поминала его более "лихом", доказала она вскоре самым убедительным образом: через несколько месяцев вышла за молодого, красивого монаха, августинова ордена, Ивана (прозванного у нас, неизвестно почему, спасителем), которого умела своими зажигательными глазками свести с ума, заставить скинуть белую рясу и окреститься в русскую веру. С рукой ее новокрещенец получил от великого князя поместье, и оба взысканы были от русской Клио следующими строками: [История Государства Российского, т. VI, примеч. 629, год. 1492. (Прим. автора)] "Мая в 17, Иван спаситель Фрязин, каплан постриженный авгусринова закона белых чернцов, закона своего отрекся и чернечество оставил, женился и понял за селя... Селинову, и князь великий его пожаловал селом".

Вы помните, что Мамон брал у дворянина из немецкого посольства уроки, как биться на мечах. Выздоровев от своего похождения за разрывом-травой, он с особенным усердием принялся за боевое учение, от которого ожидал торжества более верного. Успехи его были надежны: глаз, рука, сердце наводили удары меткие. Об этом знал Варфоломей. К Варфоломею благоволил и словом и делом старый воевода, отец его крестный. Посудите сами, как же хоть из благодарности не угодить новою, важною вестью покровителю своему! Ни за какие деньги не изменил бы он тайне Мамона и цесарского посла, но долг, великий, священный долг повелевал сорвать с нее печать, и он, с сокрушением сердца, отрывая часть своего тела, принес дань свою к одру Образца. При этом случае был и Хабар.

- Видит господь, - говорил всесветный переводчик или переводитель вестей, - только из горячей любви, из глубоковысочайшей преданности, передаю вам великую тайну. Умоляю о скрытности. Если узнают посол цесарский и Мамон, ходя ощупывай то и дело голову.

Он пародировал речь императорского посла великому князю.

- Не бойся, не выдадим, - отвечал боярин. - Да не взыщи, крестный сынок, хоть и помолчишь, так не потеря.

- Из твоих вестей, Варфоломей Васильевич, - примолвил Хабар, - немного добра выжнешь, словно на поле, где колос от колосу не услышишь и голосу. Не взыщи.

- Пожалуй, коли так... бывший великий вождь и вы, настоящий вождь грозных сил нашего светлейшего господина, пеняйте на себя, если победа на поле останется за вашим неприятелем... Что ж делать? моя жертва не в угоду... Коли так, я за...

Он хотел сказатл: я замолчу, но не договорил. Сил не стало совершить ужасный подвиг скромности. Он поворочал на грудр сизифов камень и разом свалил его. Все было передано, что хотел он передать.

- Что ж из этого? - спросил отец, глядя зоркими очами на сына, по лицу которого пробежала легкая тень задумчивости.

- Как что? Разве забыли вы, какого молодца победил литвин мастерством? Да, вы забыли, почему с того времени запрещено биться с чужеземцами!.. Но время еще не ушло и ддя вашего сына. В два, три дня даровитый воин, как он, может выучиться немецкой науке биться на мечах. Фить, фить, фить (тут переводчик, приосанясь, начал показывать руками, как будто выступал на противника) и пуф! прямо в сердце; не жалейте, бейте, колите, вонзайте без пощады, по локоть руки вашей, прямо в это кровожадное сердце, откуда истекло так много горечи на дом, почивавший под благословением божиим.

Отец и сын невольно улыбались.

- Поучите, поучите, господин переводчик, - сказал Хабар, - может статься, случай будет подраться с соседним петухом.

- Смейтесь! Можно смеяться; теперь я устарел, - возразил Варфоломей, тяжело вздохнув, будто старый лев, который не в силах более обороняться. - Посмотрели б на меня в былые годы! Поверите ли?.. конечно, теперь, глядя на меня, хромоногого, трудно поверить... я бился разом с тремя такими молодцами, как вы. Один целил мне в глаз, другой в сердце, третий в место бодее чувствительное, положим... в колено. Но я был не промах, тотчас заметил и хуловки, и пиф, паф!.. Кто метил мне в глаз, тому я вырезал глаз, воткнул его на конец меча и прямо с ним другому в сердце так, что после смерти это
Страница 71 из 78 Следующая страница