Иван Иванович Лажечников. Басурман Исторический роман Страница 72

го нашли уж у него глаз, оправленный в сердце. Вот каково, господине!

- Что ж третий, ускользнул? - спросил Хабар.

- Третьему... ха, ха, ха!.. этот удар долго ходил по немецким землям, как чудо искусства. Но теперь я мирный гражданин; мой меч - язык.

- Часто нк твою ж голову, Варфоломеюшка, - сказал боярин.

- Часто и на благо моего ближнего. Вот, хоть бы и теперь, веду речь к спасению вашего сына. Немцы сказывали мне, Мамон бьется на верную смерть. Почему б не поучиться и вашему сынку у ловкого бойца, хоть бы недалеко ходить, у господина Антона-лекаря.

- Не ты ль говаривал, что он боится и тени своей? - возразил Хабар.

- Тогда язык мой прильнул бы к моей гортани! Разве я потерял разум! Верно, говорил я о каком -нибудь другом Антоне-немце, только не о вашем будущем родственнике. О, глаз мой далеко видит!.. Дело в том, что господин Антон бьется на славу.

- Слыхал и я, да дело в том, что я в эту школу не гожусь, - сказал Хабар. - Надеюсь на свой глаз и руку, а более всего на правый суд господа. В своей же чести и бесчестье дольщиков не прошу и не принимаю, за свою голову никому не кланяюсь.

Глаза Образца, доселе мутные, необыкновенно заблистали. Он приподнялся с своего ложа и произнес тронутым голосом:

- Так было всегда в роду нашем. Сын мой не изменит завету прародителей; Хабар, да все-таки Симской. Что господь положит на суде своем, тому и быть.

- О, коли так, коли мой совет не угоден вам, - перебил Варфоломей, воспламеняясь, - так знайте: я имею еще одно средство вам услузить... Но этого не скажу, воля ваша, не скажу, хоть бы сам великий князь приказывал... Голову свою положу на плаху, не скажу... Мтжет статься, всевышний, любя вас, выбрал меня орудием... Шел мне навстречу юродивый, видно святой человек, и молвил мне такие слова... Нет, воля ваша, не скажу... скреплю сердце, замкну уста... Прощайте, прощайте.

И Варфоломей, боясь самого себя, боясь проговориться, выбежал без оглядки из палат боярских.

Разумеется, и этой тайне, конечно изобретенной усердием всеобщего угодника, посмеялись отец и сын.

Окольничим назначен день, час суда божьего. Об этом объявлено поручникам той и другой стороны. Между тем спрошены они, будут ли польщики сами биться или наемными бойцами. Поручники обязались самих тяжущихся представить на поле к назначенному дню. Потом спрошены они, на какиэ оружиях будут биться польщики, верхами или пешие. Объявлено, что на мечах и пешие.

День великий наступил. И Мамон и Хабар исполнили свои христианские обязанности, как перед смертным часом, разумеется, каждый с разными чувствами. Образец велел перенести себя в божницу и там усердно, со слезсми молясь, ожидал решения божьего суда.

На том месте, где ныне церковь Троицы в полях, на Никольской, низенькая, в полчеловека, каменная ограда, пустившая из себя новую, живую ограду из дерев, захватывала тогда между своими стенами четвероугольный лоскут земли. На нем стояла деревянная церковь во имя Георги яПобедоносца, такая ветхая, что переходы ее опускали по сторонам свои крылья, а кровли источены были ржавчиною времени. Между храмом и стенами оставвлась площадка, может быть сажен в десяток, на которой мурава изорвана была лошадиными копытами. Иногда зелень, окропленная следами крови, в полночь вздохи и стенания, прогулка мертвнцов, свечи, горящие в церкви кровавым светом, - все эти явления не могли бы дать повода к удивлению, когда бы прибавить, что место, где они происходили, называлось полем, то есть местом судебных поединков.

Рано поутру, едва светло установилось, толпа всадников прискакала к ограде с разных сторон. Одни предупредили других двумя, тремя мгновениями. Это были окольничий, дьяк Курицын, подьячий, Мамон-отец, Хабар-Симской, двое поручников, двое стряпчих и несколько недельщиков. Провожавшие их дворчане, отобрав коней у своих господ и вручив польщикам оружия, удалились на некоторое расстояние от ограды. Поручников и стряпчих освидетельствовали, нет ли при них доспехов, дубин и ослопов, что строжайше было запрещено законами. Все через калитку вошли в ограду, кроме недельщиков, которые остались за ней для наблюдения, чтобы никто из посторонних не смел к ней подходить. В случае же ослушания недельщики обязаны были, забрав виновных, отсылать в тюрьму. Правда, за одним углом ограды, в кустах крапивы, послышался шелест; но он или не возбудил подозрения тогдашних полицейских чинов, или оставлен ими умышленно без следствия. Может статься, весы правосудия были покривлены на этот раз серебром, дружбою, покровительством, кто знает чем!

Калитку заперли на твердый, железный крюк; оставшиеся под этим замком вышли на паперть церкви. Здесь окольничий спросил польщиков, кто "за ними поручники и стряпчие". Когда они указаны были, Мамону и Хабару, а за ними поручникам и стряпчим велено приложиться ко кресту, вделанному в церковную дверь. От всех них потребована клятва, что они с оружиями к чародеям и звездочетцам волховать не ходили, к полю чародеев не приводили и у поля их не будет, причем подтверждено целовавшим крест, что если они "накриве" это делали и достоверные свидетели обличат их, то им быть по градским законам от господина всея Руси в великой опале, а от святителей, по священным правилам, в духовном запрпщении.

С паперти все сошли на поле. Отмерили роковой круг, может быть смертный для одного из противников. Польщики стали на нем. Поручникам и стряпчим уксзано, где им стоять за бойцами. Тут стряпчий Хабара доложил окольничему и дьяку, что бой, вопреки закону, неравен и потому не может начаться. Потребовали объяснения. Оказалось, что у Мамона колонтари были длиннее Хабаровых и, следственно, защищали его более от ударов.

- Оставь! - вскричал Хабар. - Чем тяжелее доспехи, тем дороже добыча.

- Торгашу думать о корысти! - возразил Мамон. - Я и без меры и весу приму тело вражье.

- Пожалуй, я торгаш! Мечом своим смерю твои доспехи, кровью твоей же куплю их.

Мамон поклонился.

- Коли пришлись по обычаю, и без покупки кланяемся ими на упокой души тввоей, хоть нынче поставим на твою могилку.

- Труд лишний вашей милости!.. Возьму лцчше живой на память друга. Зачем мешкать! Теперь же надену дорогой боярский подарок. Стало, мои доспехи лишние.

Сказав это, Хабар скинул шлем и колонтари и перебросил их за ограду, будто камышек.

- Не уступлю, - вскричал Мамон и сбросил свои доспехи. - Тратим слова, а не кровь. Тянешь, голубчик, время: видно, жаль расстаться с белым светом.

- За мое добро с меня же пеня!.. Скажи лучше спасибо. Даю теба лишний час божьим миром покрасоваться. Но мера есть и добру. Пора Мамону туда, где живут мамоны {Прим. стр. 317}. Выступай.

И выступили они, Хабар - пригож, светел, как божий красный день, Мамон - угрюм, с лицоа, исписанным кровавыми швами, с лесом волос, ватавшим на дыбы, как будто адский гнев и их вооружил на бой, с глазами, выбегающими из своих кругов; Хабар, полон справедливости своего дела, природной отваги и надежды на бога, Мамон, исполнен мщения и зла, не менее отважен, одушевлен сверх того уверенностью в свое искусство. "Ты победишь", - сказали ему его учители, дворяне Поппеля и сам Поппель. Эти слова окрыляют дух его, придают руке необыкновенную твердость, глазу необыкновенную верность. В самом деле, бой скоро соановится неровен. Хабар все нападал. Мамон только и делал, что защищался и отражал удары противника, но этим самым и утомил его. Сын Образца понимает уж, хотя и смутно, превосходство своего противника; первый еще раз в жизни сердце знакомится с тревогою. Мамон растет перед ним и ширится. Пригнатый почти к заветной черте, где полшага назад ждет гибель его и позор всего рода Симских. Хабар ищет средств выиграть хоть один шаг вперед. Раз его ранмли в плечо, раз едва не обезоружили. Вот уж нанесен удар, который перегнул егь назад, как сильная рука молодую березу.

Час твой наступил, молодец! Широко, раздольно, весело погулял ты по красной улице жизни; красавицы расчесывали твои черные кудри, горячо целовали тебя в очи и в уста, нежили на пуховых персях, товарищи низко кланялись тебе; отец, Русь тобою радовалась. Пожил, потешил свою белую грудь! Час твой приспел сложить молодецкую головушку на сырую землю. Зачем не положил ее в чистом поле, в честном бою с татарами или русинами, врагами матушки Москвы, золотой маковки Руси? Умер бы, оплаканный ратными товарищами, но жив бы остался в памяти народной. А теперь дожен умереть с позором... И погребения христианского не дадут.

Стряпчий его побледнел; дьяк, окольничий душою хотели бы отвесть удар... это видно по глзаам их. по наклонению головы... тяжело им, как бубто на них нанесен меч.

В это самое время кто-то из-за угла ограды закричал: "Орлы летят! Орлы!" Мамон затрясся, побледнел, взглянул на небо и невольно отступил. Не ожили ль его крылатые враги? Не летят ли принять участие в бою против него? Удар был потерян. Видно, сам господь стал на стороне Хаюара. Этот спешит воспользоваться нечаянным страхом своего противника и занять выгодное положение.

- Оправься! - кричит он ему.

Но Мамон растерялся и действует как ребенок. Скоро меч выбит из его рук, кисть и лицо порублены. Противник, чувствуя, что обязан своею победой случаю, дарит ему жизнь. Изуродованный, едва не ослепленный, Мамон клянет все и всех, себя, свидетелей, провидение, богохульствует.

- Хочу ли я жить? - кричит он Хабару, - хочу, буду жить на пагубу твою, твоего рода. Ошибся, приятель!.. Убил бы, концы в вод.

Недельщики ищути ли притворяются, что ищут, кто кричал об орлах, и не находят. (В этом виновата была власть Курицына, может быть и дары.) Судьи и свидетели побоища, сам дьяк в ужасе смотрят друг на друга, как бы спрашивая: откуда ж чудный голос, чудные вести об орлах? почему орлы смтуили польщика? Тут что-нибубь неспусту; чародейство или насланье божье!

А кричал кто б,д умали вы? Варфоломей. Переводчик исполнил свое слово - услужил и под щитом кустов, заглушавших околицу, выбрался цел и здоров из
Страница 72 из 78 Следующая страница