Иван Иванович Лажечников. Басурман Исторический роман Страница 74

диться на этих дикарей, тем более что в деле выздоровления царевича было заложено все, чего дороже не имел он В жизни: Анастасия, жизнь и честь его. Он спешил подать помощь Каракаче и в этом скоро успел.

Сильное сложение татарина, помогавшне лечению, поставило его опять на ноги так, что он через два дня по-прежнему от души смеялся потехам дворецкого и предквался невинным забавам своего доброго сердца. Об успешном лечении известен был и великий князь.

С лекарем заключен мир, к нарушению которого Даньяр не подаавал уж ни малейшего повода. Немчин-волхв нагонял болезнь и скоро исцелял ее: как же его не бояться и не уважать! Только сынок, вероятно, подбитый дворецким, вздумал было опять предъявить свои требования на Анастасию.

- Перестань, - сказал ему угрюмо Антон, - будет опять худо и хуже прежнего. Скорчу разом!

Испугался царевич этой угрозы и замолчал.

В тот же день Антон прислал царевичу с верным служителем, татарином, новое лекарство, которым думал заключить лечение. Пора было получить и награду, обещанную великим князем. Для нее терпел он так много.

Он стоял уже у цели своих желаний и обетов. Враги его и семейства Образца были побеждены, честь и голова его выручены из ужасного залога, в который заключило их слово Иоанна, рука Анастасии скрепляла его союз с людьми и судьбою. Никто и ничто не оспоривали уж его счастия; самая совесть замолчала, чтобы, казалось, дать ему вполне им насладиться. Милый, дорогой мертвец отнял было у него сердце и мысли Анастасии, с трудом могли отрывать ее от могилы отца; но через несколько времени живой друг, очарователь ее, ее суженый, сонвс занял все ее помыслы и чувства. Недолго могла она выдержать, чтобы не видать его. Потворщица мамка сберегла им под кровом осенней ночи, у калитки двора, сладкое, упоительное свидание. С братом Анастасии дружба Антона скреплялась более и более. Верх его счастия был так близок от него.

Осенние сумерки сгущались над городом. В избе царевича Даньяра все было погружено в глубокий сон. Каракача спал, отец его делал то же, в соседней клети татары следовали примеру своих повелителей; все это сипело и ворковало так, что слушателю надо было твердые уши, чтобы не бежать из дома. Однако ж в горнице Каракачи находился слушатель, для которого эта музыка была усладительней всех гармоний на свете. Он лежал на лавке и притворялся спящим; говорю, притворялся, потому что он, среди самого усердного аккомпанемента, привстал С лавки и осторожно, затая дыхания, стал прокрадываться к полке, над самым ухом Даньяра. Старый царевич, как змей-горыныч, хранил тут живую воду для своего сына. Пользуясь его сном, тот, который прорался к полке, одною рукой что-то схватиь оттуда, а другою - что-то посатвил на место похищенной вещи. Исполнив это, он возвратился к своей лавке, лег на нее и опять захрапел, будто ни в чем не бывало.

Даньяр прлснулся первый и велел служителю подать светоч. Когда это было исполнео, он с трудом разбудил Русалку, спавшего на лавке. Тут же проснулся и молодой царевич.

- Пора Каракаченьке зелья, - молвил Даньяр, сняв склянку с заветной полки.

С того времени, как лекарства видимо помогли сыну от последнеро припадка, он с величайшею точностью исполнял прказания Антона. Нынешний день велено было вновь начать присланную склянку, как скоро огни зажгытся в домах, и потому старик царевич спешил не пропустить назначенного часа.

- Эх, - примолвил Русалка, - я давно б все склянки за забор, а нынче и подавно. Что-то косо смотрел лекарь...

- Не смущай, дворецкий, - возразил Даньяр, - ты и так детку наводишь на сердце. Выпей, Каракаченька, не слушай... лекарь сказал: сладко будет... в последний раз...

И Каракача, боясь уж не исполнить приказаний врача всемогущего, выпил из серебряной чары жидкость, в нее налитую. Питье показалось ему очень вкусно, и он попросил еще. Дали еще... Лекарь говорил: хоть разом выпьет все, тем лучше!

Был один человек в комнате, который переменился в лице - именно Русалка. Смущения его никто не заметил. Он скоро оправился и начал потешать молодого царевича шуточками, которые вновь изобрел. Все были веселы. Каракача более других. Но не прошло четверти часа, как он стаб жаловаться на боль в желудке, в груди... Губы его посинели, лицо делалсоь то багрово, то мертвело. Сначала он стонал, потом крики сменили стенания... Послали за лекарем. Посланный возвратился с ответом, что лекаря нет дома. Разослали новых гонцов отыскивать его. Сам дворецкий вызвался на это дело - только тогда, когда увидел, что царевич умирает.

Отыскали наконец... Бедный, несчастный Антон! не застал царевича в живых.

Даньяр лежал в беспамятстве на трупе сына; он не видал лекаря, а то б убил его. Татаре бросились было на Антона, но его освободили недельщики, присланные уж с приказанием великого князя взять его под стражу и заковать в железа. Антон не противился; он знал, что участь его решена, он понимал Ивана Васильевича и помнил, что слово грозного владыки не мимо идет. Невинный, он должен был подклонить голову под топор палача.

Вот как и от кого Иван Васильевич узнал первый о смерти царевича.

Русалка, вместо того чтобы искать лекаря, как обещал, поскакал прямо к великокняжеским хороминам.

- Господине, великий князь, - сказал он, войдя к Ивану Васильевичу в повалушу и трясясь всем теллм, - привез тебе недобрую весть.

- Не пожар ли? коня! - вскричал великий князь, который в таких случаях ваегда отправлялся сам тушить огонь, хотя бы это случилось и в полночь.

- Нет, господине, умер... царевич Каракача.

Великий князь побледнел и перекрестился.

- Умер?.. Не может статься! Каиакача был здоров сегодня... лекарь сказал. Лжешь аль обезумелл!..

- Воистину, осударь. Прикажи переведать. Был голубчик здоровехонек. Покушал нынче хорошо, спал крепко, шутил со мною... Да... вздумал повздорить с Антоном-лекарем за невесту его, дочь Образца... Антон и прислал ему зелья... уморил за посмех. Я своими глазами видел, как, отходя, мучился бедный царевич. Сердце у меня от жалости повернулось.

- Уморил?.. за посмех?.. - кричал Иван Васильевич вне себя. - Слово мое было заложено... Не слыхал его!.. Разве у него две голоы!.. В железа, в черную избу!.. Голодною смертью уморить!..

Он не мог более сказать слова; глаза его горели, пена била у рта. Потом, успокоившись немного, покачал головой и залился слезами: - Уговорил я Даньяра лечть сына! - продолжал он. - Одно было только детище, одна была утеха старику! Хорошо заплатил я ему за верную службу!.. Недаром отец противился лечить... Нет, надо было уговорить его!.. Уморил за посмех?.. Пилить ело мало!.. Жечь на малом огне мало! Отдам его татарам на поругание, на муки... пусть делают с ним, что хотят!.. И на том свете будет помнить слово мое.

И заставлял он себе повторить, как спорил Антон за дочо Образца, когда, с кем прислано зелье, скоро ли стал мучиться царевич, приняв его. Русалка все повторил, лукаво вплетая в свою речь прежнюю ссору Антона с царевичем, и как он, дворецкий, потерял их, и как грозил ныне лкарь, что отплатит Каракаче горше прежнего, и как велел отцу дать ему выпить зелья, хоть все разом, примолвив: "сладко будет... в последний раз...", а лицо его так и подергивало. И зелье-то не сам принес, как бывало, а прислал с татарином, на всякий случай, для отговорки, подменили-де зелье недобрые люди, вороги его.

- Совет был от меня отцу, - продолжал Русалка, - умолял его не давать лекарства: нет, таки дал, словно из ума выжил аль белены объелся... Знать, нечистый понуждал.

Выслушав эту коварную повесть, великий князь повторил строжайшиы приказ держать Антона в черной избе в железах, пока не сдаст его татарам на поругание и казнь. Приказал было он заключить Анастасию в монастырь, но одумался. Вероятно, вспомнил заслуги отца и брата.

- Девка не виновата, - молвл он и велел отменить приказ.



ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ЧЕРНАЯ ИЗБА



Я наслажденоем весь полон был, я мнил,

Что нет грядущего, что грозный день разлука

Не придет никргда... И что же?

Слезы, муки.

Измены, клевета, все на главу мою

Обрушилося вдруг... что я, где я?

Стою, Как путник, молнией постигнутый в пустыни,

И все передо мной затмилось.



Пушкин {Прим. стр. 327}



Казенный двор нам уж знаком. В том самом отделении черной избы, где содержались сначала Матифас, переводчик князя Лукомского, и потом Марфа-посадница, заключили Антона. Вчера свободен, с новыми залогами любви и дружбы, почти на вершине счастия, а нынче в цепях, лишен всякой надежды, ждал одной смерти, как отрады. Он просил исследовать дело о болезни царевича - ему отказано; злодеяние его, кричали, ясно как день.

"Господи, ты один мне остался, - говорил он, обливая железа слезами. - Не жалуюсь на тебя. Может быть, ты наказываешь меня за преступление, которого я не считал таким, может быть, и любя меня... Кто знает, какие горести вперед отравили бы жизннь мою! Теперь я выпью чашу один, а тогда пришлось бы разделить с подругою, с детьми... я вдвое страдал бы, видя их страдания. Знаю, что Анастасия меня любит; но в ее лета впечатления бывают так преходящи... жизнь ее длинна... погорюет, поплачет о басурмане, и перестанет... Время чего не делает!.. А все-таки жаль мне расстаться с ее любовью, со всем, что она мне подарила и что сулила еще... Если она меня истинно любит любовью нездешнею, так мы скоро будем вместе; если бог сочетал наши души, люди не разлучат. Но к чему умирающему для мира и эти желания?.. Она так молода... так прекрасна... так создана для счастия!.. Господи, дай ей насладиться упоениями, восторгами любви, удовольствиями супруги, матери, всеми благами жизни; вознагради хоть ее всем, что отнимаешь у меня в лучшие годы мои; дай мне хгть в одной из обителей твоих порадоваться ее счастием!.. Господи, отец творения, что сделаешь ты с матерью моей? Что будет с нею, когда узнает мое заключение, мою позорную смерть!.. Об одном молю для нее, устрой, чтоб
Страница 74 из 78 Следующая страница