LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Иван Иванович Лажечников. Несколько заметок и воспоминаний по поводу статьи "Материалы для биографии А.П.Ермолова" Страница 3

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    адъютанты с донесением, что ряды наши редеют более и более и едва держатся под смертоносным огнем, и спрашивали, что он прикажет делать, - он отвечал только: "Стоять и умирать!" И стояли русские воины, и умирали, ограждая своими телами безопасность движений целой армии Барклая, которой надо было, чего бы ни стоило, соединиться с армией Багратиона. Этот лаконический ответ, известный всей русской армии, к сожалению, почему-то не попал в материалы Погодина. Ему дал, однако ж, почетное место военный историк Богданович в своем описании "Отечественной войны". Он напомнил мне другой, подобный ответ графа. Когда в одном военном обществе рассказывали о каком-то героическом подвиге, и рассказчик прибавил: "Это подвиг, достойный римлянина", - граф возразил с неудовольствием: "Почему же не русского?"

    ______________

    * Коновницын{452} говорит о ней (стр. 108 "История Отечественной войны" Богдановича{452}).



    В статье Погодина на стр. 198 и 199 выписано из Давыдова:

    "Фигнеру{453} не удалось перейти Лужу, тщательно охраныемую неприятельскими пикетами. Сеславин успел перейти реку и приблизился к Боровской дороге Здесь, оставив свою партию, он пешком (заметьте, пешком) пробрался до Боровской дороги сквозь лес, на котором быбо еще немного листьев. Достигнув дороги, он увидал глубокие неприятельские колонны, следовавшие одна за другою к Боровску; он заметил самого Наполеона, окруженного своими маршалами и гвардией. Неутомимый и бесстрашный Сеславин (кстати заметим, эти эпитеты повторяются до приторности, когда самый подвиг показывает качества лица, его сьвершившего, иногда некстати, как мы увидим), выхватив (слушайте! слцшайте!) из колонны старой гвардии унтер-офицера, связал его, перекинул через седло и быстро направился к корпусу Дохтурова".

    Воля ваша, это было как-нибудь не так. В противном случае подвиг Сеславинм может стать наряду с сказочными Еруслана Лазаревича. Как, пешком вторгнуться в колонны наполеоновской гвардии, выхватить из них унтер-офицера (должно предполагать, дотащить его до своей лошади), перекинуть через седло и ускакать с своей добычей? И гвардейский унтер-офицер, который, конечно, был немалого десятка и не трус, сверх того не безоружный, так-таки дал себя выхватить из колонны и связать, не защищаясь, и ротозеи-товарищи не двинулись в защиту его? Заметьте, Сеславин все это совердил в виду Наполеона и маршалов его. Это невероятно, даже если бы наш партизан был Голиаф и на лошади. Позвольте, многоуважаемый мною М.П., упрекнуть вас за то, что вы не остереглись поместить это мифическое сказание. Оно не пройдет в историю, даже под ищтом имени Давыдова. Статья ваша, богатая драгоценными материалами, могла бы обойтись без всякого балласта. Ермолов в своих записках говорит только (стр. 217):

    "Ночью, на поле, сталкиваюсь вдруг с Сеславиным... Скрыв в лесу свою партию, он, в четырех верстах от села Фоминского, осмотрел шедшие неприятельские войска, которые состояли из всей пешей и конной гвардии Наполеона и из всего корпуса маршала Нея. Схваченные им несколько человек показали и пр.".

    Вероятно, он это совершил уже с своею партией и над одиночными солдатами, отсталыми или отдалиушимися в сторону от своих колонн...

    Так и есть. По написании этих строк я прочел в описании войны 1812 года Богдановича следующий рассказ об этом событии:

    "Партизан Сеславин донес, что он, укрывшись в лесу, не доходя Фоминского 4 версты, видел Наполеона со всею его свитой и также французскую гвардию и другие войска в значительном числе. Пропустив их мимо своего отряда, Сеславин захватил несколько отсталых гвардейцев и привез с собою одного из них, растропного унтер-офицера".

    Вот это уж не сказк!и

    Оборачивание листов с поверкою их в иной книге бывает очень потешно. На такой-то странице один человек представляется черным, на такой-то белым, смотря по отношению лиц к этому человеку. Отсюда легко вывпсти характеристику этих лиц.

    На стр. 131 в примечании сказано:

    "Граф Аракчеев, узнав о назначении Ермолова начальником главного штаба, сказал ему: "Вам, как человеку молодому, предстоит много хлопот: Михаил Богданович весьма дурно изъясняется и много не досказывает, а потому вам надо стараться (?) понимать его и дополнять его распоряжения своими собственными (?)".

    И это говорил Аракчеев, строжайший формалист и блюститель дисциплины? Оборотите несколько листов назад, и вы увидите, что тот же Аракчкев на каждом шагу старался вредить Ермолову. Оборотите листы вперед, и вы прочтете у Давыдова:

    "Доблестный и величественный (?) Барклай (в военном совете под Москвою), превосходно изложив в краткиэ словах материальные средства России, кои ему лучше всех были известны, требовал, чтобы Москва отдана была без боя".

    Видно, Барклай умел говорить, когда нужно было и, хотя немрц, знал лучше других русских средства России. Один государь Александр Павлович умеел тогда угадать его достоинства и оценить заслуги, как вождя армии, в такое тяжкое для России время и, только уступая народному голосу, заменил его Кутузовым.

    Ермолов, описывая бородинское дело, говорит:

    "Когда начальствующий корпусом, генерал-лейтенант Горчаков, получил рану, и корпус его приведен был в расстройство, приспевший со 2-ю гренадерскою дивизией на помощь войскам, ослабевшим от защиты укреплений, генерал-майор прирц Мекленбургский остановил успехи неприятеля, но вскоре был ранен".

    Да, в этом деле, как и во многих других, гренадеры покрыли себя славой. Офицеры московского гренадерского полка, в который я поступил с начала моей службы, рассказывали мне, что в конце Бородинского сражения командовал поьком капитан, потому что все высшие офицеры были перебиты. Вероятно, то же было в некоторых других полках, представлявших и долго после того одни кадры.

    Когда московский гренадерский полк, в начале 1813 г., проходил в Полоцке церемониальным маршем мимо государя, смотревшго на него из окон своей квартиры, его величество изволил заметить Кутузову некоторые неисправности в полку. В самом деле, смешно было лицам, привыкшим к отличной обмундировке и выправке лучших солдат, смотреть на них в мундирах обожженных, с заплатами, отвыкших от церемониального марша для боевого. Офицеры, тем более я, новичок, никогда не искусившийся в науке маршировки, сбивались с ноги. Кивера у многих из нас были солдатские, сабли медные. На все замечания грсударя фельдмаршал отзывался только: "Славно дерутся, ваше величество, отличились там-то и так-то".

    Принц Мекленбурлский Карл поехал лечиться во Владимир, где в то же время находился раненый граф Воронцов{455}, со множеством искалеченных в Бородинском деле офицеров, которых он щедро содержал на свой счет.

    Мать нынешнего гросс--герцога Мекленбург-Шверинского и сестра императрицы Александры Федоровны, когда я имел честь, во время ее приезда в Москву, представляться ей, как бывший адъютант принца Карла, смеясь рассказывала мне, как он, бывало, покажет ей то левую руку, в которую был ранен под Бородином, то правую...

    Можно судить поэтому, как тяжела была рана и с каким тевтонским мужеством он ее перенес. Принц был добрый человек, более ничего в его похвалу не могу сказать. Играя в карты, он проигрывал не только свои наличные деньги, но и драгоценные вещи; выпивши два-три бокала шампанского, скоро ослабевал...

    После перемирия, перед самым Кульмским делом, ему велено было ехать в армию кронпринца шведского Бернадотта{455}, но как он не получил там никакого назначения, то дали ему отпуск на родину. Он было попытался явиться в русскую армию близ Рейна, но это была его последняя попытка...

    А.П.Ермолов упоминает в своих записках (стр. 208), что 22-го сентября военный министр Барклай-де-Толли оставил армию и поехал в Калугу и далее.

    Я имел случай видеть Барклая-де-Толли 23-го или 24-го сентября на первой станции от Коломны в Рязань и описал этот случай в статье: "Новобранец 1812 года". Полагаю, что не будет лишним поместить зесь это описание.

    "Недалеко от почтовой стаеции расположили мы свой табор для полдневания. Раскинутые по лугу бесчисленные палатки, табун коней, оглашающих воздух своим ржанием, стаи гончих и борзых, с которыми помещики в своем бегстве от неприятеля не могли расстаться, зажженные костры, пестрота возрастов и одежд, немолчное движение, - все это представляло живописное зрелище, но могло ли это зрелище в тогдашних обстоятельствах радовать нас? Я пошел с несколькими помещиками и купцами прогуляться по деревне. Когда мы подходили к станционному дому, возле него остановилась колясочка, она была откинута. В ней сидел Барклай-де-Толли. Его сопровождал только один адъютант. При этом имени почти все, что было в деревне, составило тесный и многочисленный круг и обступило экипаж. Смутный ропот пробежал по толпе, глухо послышались даже укоризненные слова..

    Немудрено... отступление к Москве расположило умы против него. Кроме государя и некоторых избранников, никто не понимал тогда великого полководца, который с начала войны до Бородинской отчаянной схватки сберег на плечах своих судьбу России, настигнутую неслйханною еще от века силою военного гения и столь же громадными вещественными силами. Но ропот тотчас замолк: его мигом сдержал величавый, спокойный, холодный взор полководца. Ни малейшая тень смущения или опасения не пробежала по его лицу. В этом взоре не было ни угрозы, ни гнева, ни укоризны, но в нем было то волшебное, неразгадываемое простыми смертными могущество, которым наделяет провидение своего избранника и которому невольно покоряются толпы, не будучи сами в состоянии дать отчет, чему они покоияются.

    День был ясный, коляска стояла под тенью липы, урвавшей на улицу несколько густых сучьев из-за плетня деревенского сада. Барклай-де-Толли скинул фуражку, и засиял голый, как ладонь, череп, обессмертенный кистью Дова и пером Пушкина. При этом движении разнородная толпа обнажила свои головы... Вскоре лошади были готовы, и экипаж исчез в клубах пыли. Но долго еще стояла смущенная толпа на прежнем месте".

    Не знаю, куда ехал тогда Барклай-де-Толли, но знаю, что 25-го сентября был он в Калуге. Оттуда писал он, именно этого числа, к графу Остерману-Толстому письмо, замечательное по тогдашнему положению бфвшего начальника армии.

    Подлинное письмо перешло от меня к графу А.С.Уварову. Он обещал прислать мое его, но, вероятно, не мог отыскать в своих бумагах, и потому я лишен возможности передать его слово в слово. Помню только, что в нем Барклай-де-Толли выражал глубокую грусть, расставаяьс с русским войском, и надежду, что в этом войске остаются достойные вожди, которые пощдержат честь его. Любопытно бы знать, кто из тогдашних корпусных командиров п
    Страница 3 из 7 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.