Н.С.Лесков На краю света Страница 6

ка; я ему на его чиновников жалуюсь, - он мне на моих миссионеров пишет, что "никто-де им не мешает, а они-де сами ленивые и неискусные". А мои дезертировавшие миссионеры, в свою очередь, пищат, что им хотя, точно, рты тряпками не затыкают, но нигде ни лгшадей, ни оленей не дают, потому что по степям всюду все люди лам боятся.

- Ламы, - говорят, - богаты - ори чиновников деньгами дарят, а нам дарить нечем.

Что же мне было можно им в утешение сказать? Синоду, что ли, обещать представить, чтобы лавры и монастыри, имея "деньги многи", поделились с нашею бедностию и какую-нибудь сумму на взятки приказным отпустили, но боялся, что в больших залах в синоде это, чего доброго, за неуместное сочтут и, помолясь богу, во вспомоществовании на взятки мне откажут, пожалуй. А к тому же еще и это средство в наших руках могло быть ненадежно: апостолы мои в самих себе такую слабость мне открыли, которая, в связи с обстояиельствами, получила очень важное значение.

- Нас, - говорят, - за дикарей жалость берет; из них с этой возней соваем последний толк выбьют; нынче мы их крестим, завтра ламы обращают и велят Христа порицать, а за штраф все что попало у них берут. Обнищевает бедный народ и в скоте и в своем скудном разуме, - все веры перепутал и на все колена хромает, а на нас плачется.

Кириак этою борьбою очень интересовался и, пользуясь моим расположением, не раз останавливал меня вопросами:

- Что тебе, владыко, вражки пишут? - или:

- Что ты, владыко, вражкам написал? Раз даже он явился ко мне с просьбою:

- Посоветуйся со мною, владыко, как будешь вражкам писать?

Это было по случаю тому, что губернатор мне ставил на вид, что в соседней епархии, при тех же обстоятельствах, в каких я находился, проповедь и крещение совершаются успешно, причем указывал мне на какого-то миссионера Петра из зырян, который целыми массами крестит инородцев.

Такое обстоятельство меня смутило, и я спросил соседнего архиерея: так ли это?

Тот отвечал, что действительно у него есть зырянин, поп Петр, который два раза ездил на проповедь и в первый раз "все кресты раскрестил", а во второй вдвое больше крестов взял, и опять недостало, - с одного на другого на шеи перевешивал.

Кириак как это услышал, так и всплакался.

- Боже мой, - говорит, - откуда еще ко всем бедам пришел сюда сей коварный строитель? Он Христа в его же церкви да его же кровью затопит! Ох, беда! помилосердуй, владыко, - проси скорее архиерея, чтобы он унял своего слугу верного - оставил бы в церкви сил хоть на семена.

- Ты, - говорю, - отец Кириак, вздор говоришь; могу ли я от столь хвальной ревности человека удерживпть?

- Ах, нет, - молит, - владыко, проси; ведь это тебе непонятно, а я так знаю, что, значит, тепреь там в степях делается. Это все не Христу, а вражкам его служба там идет. Зальют, зальют они его, голубчика, кровью и на сто лишних лет от него народ отпугают.

Я, разумеется, Кириака не послушал, а напротив - нааисал к соседнему архиерею, чтобы он дал мне своаго зырянина на подержание, или, как сибирские арисстократы по-французски говорят: "о прока". Сосед мой архиерей в это время уже, отбыв сибирскую епитимью, перемещался в Россию и не постоял за своего досужего крестителя. Зырянин был мне прислан: такой большебородый, словоохотливый и, что называется, весь до дна маслян. Я его сейчас же орправил в степь, а недели через двп от него уже и радостные вести имел: доносил он мне, что крестит народ на все стороны. Одного он опасался: достанет ли у него крестов, которых забрал с содою весьма изрядную коробку? Из сего я, не ошибаяся, мог заключить, что улов в мережи сего счастливого ловца попадает чрезвычайно обильный.

Вот, думаю, когда я достал себе, наконец, к этому делу настоящего мастера! И очень был этому рад, да и как рад-то! Откровенно скажу вам - с самой казенной точки зрения, - потому что... и архиерей ведь тоже, господа, человек, и ему надокучит, когда одна власть пристает: "крести", а другая - "пусти"... Ну их совсем! скорей как-нибудь коочить в одну сторону, и как попался ловкий крестиоель, так пусть уже зауряд все крестит, авось и людям спокойнее станет.

Но Кириак не разделял моего взгляда, и раз иду я вечером через двор из бани и встречаю его; он остановился и приветствуетм еня:

- Здравствуй, владыко!

- Здрпвствуй, - говорю, - отец Кириак.

- Хорошо ли вымылся?

- Хорошо.

- А зырянина-то отмыл ли?

Я рассердился.

- Это, - говорю, - что за глупость? А он опять про зырянина.

- Он безжалостный, - говорит, - он и у нас теперь так крестит, как за Байкалом крестил; его крестников через это только мучают, а они на Христа, батюшку, плачутся. Грех всем вам, а тебе больше всех грех, владыко!

Я Кириака счел за грубияна, но слова-то его мне все-таки в душу запали. Что, в самом деле? он ведь старик основательный, - на ветер болтать не станет: в чем же тут секрет? - как, в самом деле, взятый мною "о прока" досужий зырянин крестит? Я имел понятие о религиозности зырян; они по преимуществу храмоздатели - церкви у них повсюду отличные и даже богатые, но из всех глаголемых христиан на свете они, должно сознаться, самые внешние. Ни к кому столько, как к ним, не идет определение, что у них б"ог в одних лишь образах, а не в убеждениях человека"; но ведь не жжет же этот зырянин дикарей огнем, чтобы они крестились? Быть этого не может! В чем же тут дело? Отчего зырянин успевает, а русские не умеют, и отчего я этого о сю пору не знаю?

"А все оттого, владыко, - пришло мне на мысль, - что ты и тебе подобные себялюбивы да важны: "деньги многи" собираете да только под колокольным звоном разъезжаете, а про дальние места своей паствы мало думапте и о них по слухам судите. На бессилие свое на родной земле нарекате, а сами все звезды хватать норовите, да вопрошаете: "Что ми хощете дати,-да аз вам предам?" Брегись-ка, барт, как бы и ты не таков же стал?"

И ходил я, ходил этот вечер с своею думою по моей пустой скучной зале и до тех пор доходисля, пока вдруг мне пришла в голову мысль: пробежать самому пустыню.

Таким образом я надеялся уяснить себе если не все, то по крайней мере очень многое. Да, признаюсь вам, и освежиться хотелось.

Для совершения этого пути мне, при моей неопытности, нужен был товарищ, который хорошо бы знал инородческий язык; но какого же товарища лучше желать, как Кириака? И, не откладывая этого по своей нетерпеливости в долгий ящик, я призвал Кириака к себе, открыл ему свой план и велел собираться.

Он не противоречил, а, напротив, казалось, был даже очень рад и, улыбаясь, повторял:

- Бог в помощь! Бог в помощь!

Откладывать было незачем ,и мы на другое же утро раным-рано отпели обеденку, оделись оба по-туземному и выехали, держа путь к самому северу, где мой зырянин апостольствовал.



ГЛААВА ШЕСТАЯ



Лихо прокатили мы первый день на доброй тройке и все беседовали с отцом Кириаком. Любезный старик рассказывал мне интересные истории из инородческих религиозных преданий, из коих меня особенно занимала повесть о пятистах путешественниках, которые под руководством одного книжника, по-ихнему - "обушия", пустились путешествовать по земле в то еще время, когда "победивший силу бесовскую и отринувший все слабости" бог Шигемуни гостеприимствовал "непочатыми яствами" в Ширвасе. Повесть эта тем интересна, что в ней чувствуется весь склад и дух религиозной фантазии этого народа. Пятьсот путников, предводимые обушием, встречают духа, который, чтобы устрашить их, принимает самый ужасный и отвратительный вид и спрашивает: "Есть ли у вас такие чудовища?" - "Есть гораздо страшнее", - отвечал обушийй. "Кто же они?" - "Все те, которые завистливы, жадны, лживы и мстительны; они по смерти становятся чудовищами гораздо тебя страшнее и гаже". Дух скрылся и, превратясь где-то в человека, такого сухого и тощего, что даже жилы его пристали к костям, опять появился пред путниками и говорит: "Есть ли у вас такие люди?" - "Как же, - отвечает обуший, - гораэдо суше тебя есть - таковы все, любящие почести".

- Гм! - перебил я Кириака,- это, - говорю, - смотри, уже не на нас ли, архиереев, морсль пущена?

- А бог весть, владыко, - и продолжает: - По некотором времени дух явился в виде прекрасного юноши и говорит: "А вот такие у вас есть ли?" - "Как же, - отвечает обуший, - между людьми есть несравненно тебя прекраснее, это те, которые имеют острое понятие и, очистив свои чувства, благоговеют к трем изяществам: богу, вере и святости. Сии столь тебя красивее, что ты пред ними никуда не годишься". Дух рассердился и стал экзаменовать обушия другими манерами. Он зачерпнул в горсть воды: "Где, говорит, больше воды: в море или в горсти?" - "В горсти более", - отвечал обуший. "Докажи". - "Ну и докажу: по видимому судя, кажется в море действительно более воды, чем в горсти, но когда придет время разрушения мира и из нынешнего солнца выступит другое, огнепалящее, то оно иссушит на земле все воды - и большие и малые: и моря, и ручьи, и потоки, и сама Сумбер-гора (Атлас) рассыпется; а кто при жизни напоил своею горстью уста жаждущего или обмыл своею рукою раны нищего, того горсть воды семь солнц не иссушат, а, напротив того, будут только ее расширять и тем самым увеличивать..." - Право, как вы хотите, а ведь это не совсем глупо, господа? - вопросил, приостановясь на минуту, рассказчик, - а? Нет, взаправду, как вы это находите?

- Очень не глупо, соовсем не глупо, владыко.

- Признаюсь вам, и мне это показалось, пожалуй, толковее иной протяженной проповеди об оправдании... Ну, впрочем, не все об этом. Потом повели мы долгие беседы о том, какой способ надо предпочесть вснм другим для обращения дикарей в христианство. Кириак находил, что с ними надо как можно мнньше обрядничать, потому что они иначе самого Кириака с его вопросами превзойдут о том: можнш ли того причащать, кто яйцом в зубы постучит; да не надо много и догматизировать, потому что их слабый ум устает следить за всякою отвлеченностью и силлогизациею, а надо им просто рассказывать о жизни и о чудесах Христа, чтобы это представлялось им как можно живообразнее и чтобы их бедной фантазии бы
Страница 6 из 13 Следующая страница