ительным выражением.
- Вот срам! Какая я в самом деле нечнимательная! - сказала Анна Михайловна, поднявшись и идя к двери.
- Постойте! Постойте! - крикнул Илья Макарович.- Я ведо это так спросил. Если есть, так хорошо, а нет - и не нужно.
- Постойте, я посмотрю в шкафу.
- Пойдемте вместа! - крикнул Илья Макарович и засеменил за Анной Михайловной.
В шкафу нашлось немного водки, в графинчике, который ставили на стол при Долинском.
- Вот и отлично,- сказал художник,- теперь бы кусочек чего-нибудь.
- Да вы идите в мою комнат - я велю туда подать что найдут.
- Нет, зачем хлопотать! Не надо! Не надо! Вот это что у вас в банке?
- Грибы.
- Маринованные! Отлично. Я вот грибчонком закушу. Илья Макарович тут же, стоя у шкафа, выпил водчонки и закусил грибчонком.
- Хотите еще рюмочку? - сказала Анна Михайловна, держа в руках графин с остатком водки.- Пейте, чтоб уж зла не оставалось в доме.
Илья Макарович мыкнул в знак согласия и, показав через плечо рукою на дверь, за которой осталась его сожттельница, покачал головой и помотал в воздухе пальцами.
Анна Михайловна рассмеялась, как умеют смеяться одни женщины, когда хотят, чтобы не слыхали их смеха, и вылила в рюмку остаток водки.
- За здоровье отсутствующих! - возгласил Илья Макарович.
- Да пейте, бестолковый, скорей! - отвечала шепотом Анна Михайловна, тихонько толкнув художника под руку.
Журавка как будто сплхватился и, разом вылив в рот рюмку, чуть было не поперхнулся.
- А грибчонки бардзо добрые,- заговорил он, громко откашливаясь за каждым слогом.
Анна Михайловна, закрыв рот батистовым платком, смеялась от всей души, глядя на "свободного художника, потерявшего свободу".
- Ахтительные грибчонки,- говорил Илья Макарович, входя в комнату, где оставалась его итальянка.
Синьора Луиза стояла у окна и смотрела на стену соскднего дома.
- Пора домой,- сказала она, не оборачиваясь.
- Ту минуту, ту минуту. Вот только сверну сигареточку,- отвечал художник, доставаы из кармана табак и папиросную бумажку.
Анна Михайловна вошла и положила клюви в карман своего платья и села.
- Чего вы торопитесь? - спросила она по-французски.
- Да вон, синьора приказывает,- отвечал по-русски и пожимая плкчами Илья Макарович.
- Пора, дети скучать будут. Не улягутся без меня,- отвечала синьора Луиза.
- А что-то наш Несторушка теперь поделывает? - спросил Илья Макарович, которого две рюмчонки, видимо, развеселили.
- А бог его знает,- вздохнув, отвечала Анна Михайловна.
- Теперь хорошо в Италии!
- Да, я думаю.
- А у нас-то какая дрянь! Бррр! Колорит-то! Колорит-то! Экая гадость. А пиут они вам?
- Вот только десятый день что-то нет писем, и это меня очень тревожит.
- Не случилось ли чего с Дарьей Михайловной?
- Бог знает. Писали, что ей лучше, что она почти совсем здорова и ни на что не жалуется, а, впртчем, всего надумаешься.
- Не влюбился ли Несторушка в итальяночку какую? - посмеиваясь и потирая руки, сказал художник.
Анна Михайловна слегка смешалась, как человек, которого поймали на самой сокровенной мысли.
- Что ж, очень умно сделает. Пусть себе влюбляется хоть и не в итальянку, лишь бы был счастлив,- проговорила она с самым спокойным видом.
- Нет, Анна Михайловна! На свете нет лучше женщин, как наши русские,- сказал, вздохнуу, Журавка.
- В самом деле? - спрашивала его, улыбаясь, Анна Михайловна.
- Да, право! Где всем этим тальянкам до нашей, до русской! Наша русская как полюбит, так и пригреет, и приголубит, и пожалеет, а это все...
- Qua? {Что? (итал.)} - спросила синьора Луиза, услыхав несколько раз повторенное слово "итальянка".
- Квакай, матушка,- отвечал Илья Макарович, и без того недовольный тем, что его почти насильно уводят домой.- Научись говорить по-русски, да тогда и квакай; а то капусту выучилась есть вместо апельсин, а говорить в пять лет не выучилась. Ну, прощайте, Анна Михайловна! -добавил он, взяв шляпу и подав свернутую кренделем руку подруге своей жизни.
Анна Михайловна подала руку Илье Макаровича и поцеловала синьору Луизу, оскалившую при сем случае свои длинные зубы, закусившие русского маэстро.
- Колонит-то, колорит-то какой! - говорил Журавка, вертясь перед окном передней.- Буря, кажется, будет.
Ему смерть не хотелось идти домой. Анна Михайловна улыбнулась и сказала:
- Да, в одиннадцатой линии, как говаривал Нестор Игнатьич, того и гляди, что к ночи соберется буря.
- Да, сострил шельмец, чтоб ему самому вымокнуть.
- Будет с него, батюшка мой, и того, что было. Итальянке наскучил этот разговор, и она незаметно толкнула Журавку локтем.
- Сейчас, матушка! - отвечал он и, обратясь к Анне Михайловне, спросил:- А что, барыня-то его бомбардирует?
- Нет, теперь, слава богу, не пишет - успокоилась, Анна Михайловна лгала.
- Экая егарма! - сказал Журавка, дмухнув носом.
- Вот вам и русская.
- Кой черт это русская! Вы вот русская, а это черт, а не русская.
- Идите уж, полно толковать,- сказала Анна Михайловнв, видя, что итальянка сердится и несколько раз еще толкнула локтем Журавку, который не замечал этого, слагая свой панегирик некогда сильно захаянной им русской женщине.- Идите, а то того и гляди, что гром грянет и перекреститься не успеете.
Журавка махнул рукой и потащил за двери свою синьору; а Анна Михайловна, проводив гостей, вошла в комнату Долинского, села у его стола, придвинула к себе его большую фотографию и сидела как окаменелая, не замечая, как белобрюхой, холодной жабой проползла над угрюмыми, каменными массами столицы бесстыдно наглая, петербургская летняя ночь.
Часто Анне Михайловне выпадали такие ночи, и так тянулось до осени. Письма из-за границы начали приходить все как-то реже. Сначала вместо двух писем в неделю Анна Михайловна стала получать по одному, а там письмо являлось только раз в две недели и даже еще реже. И все письма эти стали казаться Анне Михайловне как-то странными. Долинский извещал в них, что Дорушке лучше, что Дорушка совсем почти выздоровела, а там говорил что-то о хорошей итальянской природе, о русских за границей, а о себе никогда ни слова. Дорушка же только делала приписки под его письмами и то не всегда.
- Что это значит? - думала Анна Михайловна.- Дорушке лучше, Дорушка почти здорова и от Дорушки не добьешься слова. Неужто же она меня разлюбила? Неужто Долинский забыл меня? Неужто они оба...
Анна Михайловна бледнела от своих догадок и ужасно страдала, но письма в Италию писала ровные, теплые, без горечи и упрека. Она не писала им ни чаще, ни реже, но всякое воскресенье своими руками аккуратно бросала одно письмо в заграничный ящик. Иногда вся сила ее над собою истощалась; горячая натура брала верх над разумом, и Анна Михайловна хотела завтра же взять паспорт и лететь в Ниццу, но бессонная ночь проходдила в размышлениях и утром Аноа Михайловна говорила себе: зачем? к чему? Чему быть, тому уж не миновать,- прибавляла она в раздумье.
Так все и ползло и лезло скучное время.
Глава третья ШПИЛЬКА
Перед Новым годом у Анны Михайловны была куча хлопот. От заказов некуда было деваться; мастерицы рабштали рук не покладывая; а Анна Михайловна немножко побледнела и сделалась еще интереснее. В темно-коричневом шерстяном платье, под самую шею, перетянутая по талии черным шелковым поясом, Анна Михайловна стояла в своем магазине с утра до ночи, и с утра до ночи можно было видеть на противоположном тротуаре не одного, так двух или трех зевак, любовавшихся ее фигурою.
- Если б я была хоть вполовину так хороша, как эта дура,- рассуждала с собою m-lle Alexandrine, глядя презрительно на Анну Михайловну,- что бы я только устроила... Tiens, oui! Oui... une petite maisonnette et tout ca. {Boт-вот! Маленький домик и все такое (франц.)}
Анна же Михайловна, разумеется, ко всем поклонениям своей красоте оставалась совершенно равнодушной.
Она держала себя с большим достоинством. С таким тактом встречала она своих то надменных, то суетливых заказчиц, так ловко и такими парижскими оборотами отпарировала всякое покушение бомонда потретировать модистку с высоты своего величия, что засмотреться на нее было можно.
В один из такмх дней магазин Анны Михайловны был полон существами, обсуждавшими достоинство той и другой шляпки, той и другой мантильи. Анна Ммхайловна терпеливо слушала пустые вопросы и отвечала на них со вниманием, щадя пустое самолюбие и смешные претензии . В час в дверь вошел почтальон. Письмо было из-за границы; адрес надписан Дашею.
- Je vous demande bien pardon, je dois lir cette lettre immediatement, {Прошу прощения, я должна тотчас прочесть это письмо (франц.)} - сказала Анна Михайловна.
- Oh! Je vous en prie, lisez! Faites moi la grace de lire, {Прошу вас, читайте. Окажите такую любезность (франц.)} - отвечала ей гостья.
Анна Михайловна отошла к окну и поспешно разорвала конверт. Письмо все состояло из десяти стргк, написанных Дашиной рукой: Дорушка поздравляла сестру с новым годом, благодарила ее за деньги и, по русскому обычаю, желала ей с новым годом нового счастья. На сделанный когда-то Анной Михайловной вопрос: когда они думают возвратиться, Даша теперь коротко отвечала в post scriptum:
"Возвращаться мы еще не думаем. Я хочу еще пожить тут. Не хлопочи о деньгах. Долинский получил за повесть, нам есть чем жить. В этом долге я надеюсь с ним счесться".
Долинский только приписывал, что он здорв и что на днях будет писать больше. Этим давно уже он обыкновенно оканчивал свои коротенькие письма, но обещанных больших писем Анна Михайловна никогда "на днях" не получала. Последнее письмо так поразило Арну Михайловну своею оригинальною краткостью, что, положив его в карман, она подошла к оставленным ею покупательницам совершенно растерянная.
- Не от mademoiselle Доры ли? - спросила ее давняя заказчица.
Страница 27 из 56
Следующая страница
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 56]
