Oh, mademoiselle, как это можно! Мы не умее служить вам; у нас... тесно, беспокойно, - уверяла "молочная красавица".
- А вот, mademoiselle Дора думает, что у вас-то именно очень спокойно.
- Oh, non, monsieur! {О, нет, мосье! (франц.)} Коровы, куры утром кричао, дети плачут; мой Генрих тоже встает так рано и начинает рубить дрова, да нарочно будит меня своими песнями.
- Но теперь ваш Генрих не рубит вам дров и не поет своих песен?
- Да, теперь он, бедный, не поет там свомх песенок.
- А, может быть, и поет,- пошутила Дора.
- Поет! Ах, нет, не поет он. Вы ведь не знаете, mademoiselle, как он меня любит: он такой недурненький ивсегда хочет целовать меня... Я просто, когда только вздумаю, кто ему там чистит его белье, кто ему починит, если разорвется его платье, и мне так хочется плакать, мне делается так грустно... когда я только подумаю, что...
- Кто-нибудь другой там вычистит его белье и его поцелует?
- Mademoiselle! Зачем вы мне это говорите? - произннсла, бледнея, "молочная красавица", и кружка заходила в ее дрожащей руке. - Вы знаете что-нибудь, mademoiselle? - спросила она, делая шаг к Доре и быстро вперяя в нее полные слез и страха глаза.
- Что вы! Что вы, бедная Жервеза! Успокойтесь, друг мой, я пошутила,- говорила встревоженная Дора, вставая и целуя крестьянку.
- Честное слово, что вы пошутили?
- Даю вам честное слово, что я пошутила и что я, напротив, уверена, что Генрих любит вас и ни за что вам не изменит.
- Уверен в этом, mademoiselle, никто не может бвть но я лучше хочу сомневаться, но вы никогда, mademoiselle, так не шутите. Вы знаете, я завтра оставлю детей и хозяйство, ипойду сейчас, возьму его назад, оттуда, если я что-нибудь узнаю.
- Однако, как плохо шутить-то! - проговорила по-русски Дора, когда Жервеза успокоилась и начала высказывать свои взгляды.
- Ведь я ему верна, mademoiselle Дора, я ему совсем верна, я против него даже помыслом не виновата и я люблю его, потому что он у меня такшй недурненький и ласковый, и потом ведь мы же с ним, mademoiselle, венчались, он не должен сделать против меня ничего дурного. Прекрасно еще было бы! Нет, если я тебя люблю, так ты это знай и помни, и помни, и помни,- говорила она, развеселясь и целуя за каждым словом своего ребенка. - Вы ведь знаете, мы шесть лет женаты, и мы никогда, решительно никогда не ссорились с моим Генрихом.
- Это редкое счастье, Жервеза.
- Ах правда, mademoiselle, что редкое! Мы оба с Генрихом такие... как бы вам сказать? Мы оба всегда умно ведем себя: мы целый день работаем, а уж зато, когда он приходит домой, mademoiselle, мы совсем сумасшедшие; мы все целуемся, все целуемся.
Дора и Долинский оба весело рассмеялись.
- Ах, pardon, monsieur, что я это при вас рассказываю!
- Пожалуйста, говорите, Жервеза; это тае редко удается слышать про счастье.
- Да, это правда, а мы с Генрихом совсем сумасшедшие как я ему только отворяю вечером дверь, я схожу с ума и он тоже
- А что вы думаете, Жервеза, об этом господине? Недурненький он или нет? - говорила Дора, прощаясь и указывая Жервезе на Долинского.
"Молочная красавица" посмотрела на Нестора Игнатьича, который был без сравнения лучше ее Генииха, и улыбнулась.
- Что же? - переспросила ее Дора.
- Генрих лучше всего мира! - отвечала ей на ухо Жервеза. - Он так меня целует,- шептала она скороговоркой,,- что у меня голова так кружится, кружится-кружится, и я ничего не помню после.
На первой полуверсте от дома молочной красавицы Дорушка остановилась раз шесть и принималась весело хохотать, вспоминая наивную откровенность своей Марии.
- Да-с, однако, шутить-то с вашей Марией не очень легко: за ухо приведет и скажет: нет, ты мой муж, помни это, голубчик! - говорил Долинский.
- Ну, да, да, это очень наивно; но ведь она на это имеет право: видите, она зато вся живет лдя мужа и в муже.
- Вы это оправдываете?
- Извиняю. Если бы Жервеза была не такая женщина, какая она есть; если бы она любила в муже самое себя, а не его, тогда это, разумеется, было бы неизвинительно; но когда женщина любит истинно, тогда ей должно прощать, что она смотрит на любимого человека как на свою собственность и не хочет потерять его.
- А если она ревнует, лежа как собака на сене?
- Тогда она собака на сене.
- Видите,- начала, подходя к городу, Дора,- почему я вор и назвала таких женщин Мариями, а нас - многоречивыми Марфами. Как это все у нее просто и все выходит из одного люблю. - Почему люблю? - Потому, что он такой недурненький и ласковый. А совсем нет! Она любит потому, что любит его, а не себя, и потом все уж это у нее так прямо идет - и преданность ему, и забота о нем, и боязнь за него, а у нас пойдет марфунство: как? да что? да, может быть, иначе нужно? И пойдут эти надутые лица, супленье, скитанье по углам, доказыванье характера, и прощай счастье. Люби просто, так все и пойдет просто из любви, а начнут вот этак пещися и молвить о многом - и все пойдет как ключ ко дну.
- Правда в ваших словах чувствуется великая и, конечно,в нутренняя правда, а не логическая и, стало быть, самая верная; но ведь вот какая тут история: думаешь о любви как-то так хорошо, что как ни повстречаештся с нею, все обыкновенно не узнаешь ее!.. Все она беднее чем-то. И опять хочется настоящей любви, такой, какая мечтается, а настоящая любовь...
- Есть любовь Жервез,- подсказала Дора.
- Любовь Жервез? Я не корю ее, но почем вы знаете, чего здесь более - любви, или привязанности и страсти, или убеждения, что все это так быть должно. Ох, настоящая любовь - большое дело! Она скромна, она молчит... Нет, настоящая любовь... нет ее, кажется, нигде даже.
Дорушка тихо повернулась лицом к Долинскому.
- Настоящая любовь,- сказала она,- верно там, где нет нас?
- Может быть.
- И где мы не были, пожалуй?
- Да это будет одно и то же.
- Ай, ай, ай, на каких вещах вы даете ловить себя, Долинский! - протянула Дора и дернула за звонок у ворот своего дома.
- Вы, кажется, вчера вывели из нашего разговора какое-то новое заключение? - спрашивал ее на другой день Нестор Игнатьич.
- Новое!.. никакого,- отвечала, улыбнувшись, Дора. Дней через пять Дора снова вздумала идти к Жервезе. Проходя мимо одной лавки, они накупили для детей фруктов, конфект, лент для старшей девочки, кушак для самой молочной красавицы и вышли с большим бумажным конвертом за город.
Не нужно много трудиться над описанием этих сине-розовых вечеров береговых мест Средиземного моря: ни Айвазовского кисть, ни самое художественное перо все-таки не передают их верно. Вечер был божественный, и Дора с Долинским не заметили, как дошли до домика молочной красавицы.
Когда Долинский нагнулся, чтобы сбить углом платка пыль, насевшую на его лакированный ботинок, из растворенного низенького и очень широкого окна послышалось какое-то очень стройное пение: женский, довольно слабый контральт и детские, неровные дисканты.
Дорушка приподняла платье, тихонечко подошла к окну и остановилась за густым кустом, по которому сплошною сетью ползли синие усы винограда; Долинский так же тихо последовал за Дорой и остановился у ее плеча.
- Тсс! - произнесла чуть слышно Дора и, не оборачиваясь к Долинскому, погрозила ему пальцем.
Чистенькая белая комната молочной красавицы была облита нежным красным светом только что окунувшегося в море горячего солнца; старый ореховый комод, закрытый белой салфетктй, молящийся бронзовый купидон и грустный лик Мадонны, с сердцем, пронзенным семью мечами,- все смотрело необыкновенно тихо, нежно и серьезно. Из комнаты не слышно было ни звука. Через верхние ветки куста Долинский увидал Жервезу. Молочная красавица в ярком спензере и высоком белом чепце стояла на коленях. На локте левого рукава ее белой рубашки лежал небольшой чернанький шарик. Это была головка ее младшего сына, который тихо сосал грудь и на которого она смотрела в какой-то забывчивости. Рядом с Жервезой, также на коленях, с сложерными на груди ручонками, стояла десятилетняя сестра Жервезиного мужа, и слева опять на коленях же помещался ее старший сын. Пятилетний Пьеро был босиком, в синиж нанковых штанишках и желтоватой нанковой же курточке. Мальчик тоже держал руки сжавши на груди, но смотркл в бок на окно, на котором сидел белый котенок, преграциозно раскачивающий лапкою привешенное на нитке красное райское яблочко.
Жервеза взяла мальчика за плево и тихо повернула его лицо к Мадонне и тотчас же запела: "Ты, который все видишь, всех любишь и со всемми живешь, приди и живи в нашем сердце".
Дети пели за Жервезой не совсем согласно, отставали от нее и повторяли слова несколько позже, но тем не менее, в этом несмелом трио была гармония удивительная.
"И тех, которых нет с нами, Ты также помилуй, и с ними живи",- пела Жервеза после первой молитвы.- "Злых и недобрых прости, и всех научи нас друг друга любить, как правду любпл Ты, за нас на кресте умирая".
При конце этой молитвы двое старших детей начинали немного тревожиться. Они розняли свои ручонеи, робко дотрагивались до белых рукавов Жервезы и заглядывали в ее глаза. Видно было, что они ожидали чего-то, и знали чего ожидают.
"А тех, которые любят друг друга",- запела молочная красавица голосом, в котором с первого звука зазвенели слезы: - "тех Ты соедини и не разлучай никогда в жизни. Избави их от несносной тоски друг о друге; верни их друг к другу все с той же любовью. О, пошли им, пошли им любовь Ты до века! О, сохрани их от страстей и соблазнов, и не попусти одному сердцу разбить навеки другое!"
Слезы, плывшие в голосе Жервезы и затруднявшие ее пение, разом хлынули целым потоком, со стонами и рыданиями тоски и боязни за свою любовь и счастьк. И чего только, каких только слов могучих, каких душевных движений не было в этих разрывающих грудь звуках!
- Молись, молись, Пьеро, за своего отца! Молись за мать твою! Молись за нас, Аделиночка! - говорила Же
Страница 33 из 56
Следующая страница
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 56]
