нула его от себя и, глядя ему прямо в глаза, проговорила:
- А Аня? Долинский молчал.
- Долмнский, а что же Аня?
- Вы надо мной издеваетесь,- проронил, бледнея , Долинский.
- Она тебя так любит...
- О, боже мой, какие злые шутки!
- А я люблю тебя еще больше,- досказала Дора.- Я люблю тебя, как никто не любит на свете; я люблю тебя, как сумасшедшая, как бешеная!
Дора неистово обхватила его голову и впилась в него бесконечным поцелуем.
- Небо... небеса спускаются на землю! - шептала она, сгорая под поцелуями.
Лепет прерывал поцелуи, поцелуи прерывали лепет. Головы горели и туманились; сердца замирали в сладком томленьи, а песочные часы Сатурна пересыпались обыкновенным порядком, и ночь раскинула над усталой землей свое прохладное одеяло. Давно пгра идти было домой.
- Боже, как уже поздно! - сказал Долинский.
- Пойдем,- тихо отвечала Даша.
Они встали и пошли: Даша шла, облокачиваясь на руку Долинского; он шагкл уныло и нерешительно.
- Постой! - сказала Даша.
- Что вы хотите?
- Устала я. Ноги у меня гнутся.
Они постояли молча и еще тише пошли далее.
На земле была тихая ночь; в бальзамическом воздухе носилось какое-то животворное влияние и круглве звезды мириадами смотрели с темно-синего неба. С надбережного дерева неслышно снялись две какие-то большие птицы, исчезли на мгновение в черной тени скалы и рядом потянули над тихо колеблющимся заливцем, а в открытое окно из ярко освещенной виллы бояр Ончуиных неслись стройные звуки согласного дуэта.
M-me Бюжар на другой день долго ожидала, пока ее позовут постояльцы. Она несколько раз выглядывала из своего окна на окно Доры, но окно это, по-прежнему, все оставалось задернутым густою зеленою занавескою.
Даша встала в одиннадцать часов и оделась сама, не покликав m-me Бюжар вовсе. На Доре было вчерашнее ее белое кисейное платье, подпоясанное широкою коричневою лентою. К ней очень шел этот простой и легкий наряд.
Долинский проснулся очень давно и упорно держался своей комнаты. В то время, когда Даша, одевшись, вышла в зальце, он неподвижно сидел за столом, тяжело опустив голову на сложенные руки. Красивое и бледное лицо его выражало совершенную душевную немощь и страшную тревогу.
- Гнусный я, гнусный и ничтожный человек! - повторил себе Долинский, тоскливо и робко оглядываясь по комнате.
- Боже! Кажется, я заболею,- подумал он несколько радостнее, взглянув на свои трясущиеся от внутренней дрожи руки.- Боже! Если б смерть! Если б не видеть и нн понимать ничего, что такое делается.
В зале послышались легкие шаги и тихий шортх Дашиного платья.
Долинский вздрогнул, как вздрагивает человек, получающий в грудь острый укол тонкой шпаги, побледнел как полотно и быстро вскочил на ноги. Глаза его остановились на двери с выражением неописуемой муки, ужаса и мольбы.
В дверях, тихо, как появляются фигуры в зеркале, появилась воздушная фигура Доры.
Даша спокойно остановилась на пороге и пристально посмотрела на Долинскогоо. Лицо Доры было еще живее и прекраснее, чем обыкновенно.
Прошло несколько секунд молчания.
- Поди же ко мне! - позвала с покойной улыбкой Дора.
- Я сейчас,- отвечал Долинский, оправляясь и отодвигая ногою свое кресло.
Вечером в этот день Даша в первый раз была одна. В первый раз за все время Долинский оставил ее одну надолго. Он куда-то совершенно незаметно вышел из дома тотчас после обеда и запропастилая. Спустился вечер и угас вечер, и темная, теплая и благоуханная ночь настала, и в воздухе запахло спящими розами, а Долинский все не возвращался. Дору это впрочем, по-видимому, совсем не беспокоило, она проходила часов до двенадцати по цветнику, в котором стоял домик, и потом пришла к себе и легла в постель.
Темнаф ночь эта застала Долинского далеко от дома, но в совершенной физической безопасности. Он очень далеко забрел скалистым берегом моря и, стоя над обрывом, как береговой ворон, остро смотрел в черную даль и добивался у рокочущего моря ответа: неужто же я сам хотел этого? Неужто уж ни клятв, ни обещаний ненарушимых больше нет?
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава первая ЖИВАЯ ДУША ВЫГОРАЕТ И КУЕТСЯ
Ничего не было хорошего, ни радостного, ни утешительного в одинокой жизни Анны Михайловны. Срублена она была теперь под самый корень, и в утешение ей не оставалось даже того гадкого утешения, которое люди умеют нкходить в ненависти и злости. Анна Михайловна была не такой человек, и Дора не без основания часто называла ее "невозможною".
В тот самый день, ниццскими событиями которого заключена вторая часть нашего романа, именнно накануне св. Сусанны, что в Петербурге приходилось, если не ошибаюсь, околок онца пыльного и немриятного месяца июля, Анне Михайловне былт уж как-то особенно, как перед пропастью, тяжело и скучно. Целый день у нее валилась из рук работа, и едва-едва она дождалась вечера и ушла посидеть в свою полутемную комнату. На дворе было около десяти часов.
В это время к квартире Анны Михайловны шибко подкатил на лихаче молодой белокурый барин, с туго завитыми кудрями и самой испитой, ничего не выражающей физиономией. Он быстро снялся с линейки, велел извозчику ждать себя, обдернул полы шикарного пальто-пальмерстона и, вставив в правый глаз стеклышко, скрылся за резными дверями парадного подъезда.
Через минуту этот господин позвонил у магазина и спросил Долинского. Девушка отвечала, что Долинского нет ни дома, ни в Петербурге. Гостт стал добиваться его адреса.
- А лучше всего,- просил он,- попросите мне повидаться с хозяйкой.
"Чтоо ему нужно такое?" - раздумывала Анна Михайловна, вставая и оправляясь.
Гость между тем топотал по магазину, в котором от него разносился запах гостинодворского эс-букета.
- Мое почтение! - развязно хватил он при появьении в дверях хозяйки и тряхнул себя циммермановской шляпой по ляжке
Анна Михайловна не просила его садиться и сама не села, а остановилась у шкапа.
Анна Михайловна знала почти всех знакомых Долинского, а этого господина припомнить никак не могла.
- Вам угодно адрес Нестора Игнатьича? - спросила она незнакомого гостя.
- Да-с, мне нужно ему бы отослать письмецо.
- Адрес его просто в Ниццу, poste restante.
- Позвольте просить вас записать.
- Да, я говорю, просто: Nicxe, poste restante. {Ницца, до востребования (франц.)}
- Вы к нему пишете?
Анна Михайловна взглянула на бесцеремонного гостя и спокойно отвечала:
- Да, пишу.
- Нельзя ли вам переслать ему письмецо?
- Да вы отошлите просто в Ниццу.
- Нет, что ж там еще рассылаться! Сделайте уж милость, передайте.
- Извольте.
- А то мне некогда возжаться.- Гость подал конверт, написанный на имя Долинского очень дурным женским почерком, и сказал,- это от сестры моей.
- Позвольте же узнать, кого я имею честь у себя видеть?
- Митрофан Азовцов,- отвечал гость.
- Азовцов, Азовцов,- повторяла в раздумье Анна Михайловна,- я как будто слыхала вашу фамилию.
- Нестор Игнатьич женат на моей сестре,- отвечал гость, радостно осклабляясь и показывая ряд нестерпимо глупых белых зубов.
Теперь и почерк, которым был надписан конверт, показался знакомым Анне Михайловне, и что-то кольнуло ее в сердце. А гость продолжал ухмыляться и с радостью рассказывал, что он давно живет здесь в Петербурге, служит на конторе, и очень давно слыхал про Анну Михайловну очень много хорошего.
- Моя сестра, разумеется, как баба, сама виновата, - произнес он, зареготав жпребчиком - Ядовита она у нас очень. Но я Нестора Игнатьича всегда уважал и буду уважать, потому что он добрый, очень добрый был для всех нас Маменька с сестрою там как им угодно: это их дело. Они у нас два башмака - пара. На обхуе рожь молотят и зерна не уронят.- Азовцов зареготал снова.
Анна Михайловна созеруала этот экземпляр молча, как воды в рот набрвши.
Эккземпляр поговорил-поговорил и почувствовал, что пора и честь знать.
- До свиданья-с,- сказал он, наконец, видя, что ему ничего не отвечают.
- Прощайте,- отвечала Анна Михайловна и позвонила девушке.
- Очень рад, что с вами познакомился. Анна Михайловна поклонилась молча.
- К нам на контору, когда мимо случится, милости просим.
Хозяйка еще раз поклонилась.
- Нет, что же такое! - ркзговаривал гость, поправляя палец перчатки.- К нам часто даже довольно дамы заходят, чаю выкушать или так отдохнуть.- Пожалуйста, будьте столько добры!
- Хорошо-с,- отвечала Анна Михайловна.- Когда-нибудь.
- Сделайте ваше такое одолжение!
- Зайду-с, заййду,- отвечала, чтоб отвязаться, Анна Михайловна.
Проводя гостя, она несколько раз прошлась по комнате, взяла письмо, еще прочла его адрес и опять положила конверт на стол. "Письмо от его жены! - думала Анна Михайловна.- Распечатать его, или нет? Лучше отослать ему. А если тут что-нибудь неприятное? Если опять какой-нибудь глупый фарс? Зачем же его огорчать? Зачем попусту тревожить?" - Анна Михайловна взялась за конверт и положила палец на сургуч, но опять задумалась. "Становиться между мужем и женой! Нет, не годится",- сказала она себе и положила письмо опять на стол. Вечер прошел, подали закуску. Анна Михайловна ела очень мало и в раздумье глядела на m-lle Alexandrine, глотавшую все с аппетитом, в котором голодный волк, хотя немножко, но все-таки, однако, уступает французской двадцатипятилетней гризетке. После ужина опять письмо завертелось в руках Анны Михайловны. Ей, как Шпекину, в одно ухо что-то шептало: "не распечатывай", а в другое - "распечатай, распечата!". Она вспомнила, как Дата говорила: "Нет, мои ангельчики! Если б я когда полюбила женатого человека, так уж - слуга покорная - чьи бы то ни были, хоть бы самые законные старые права на него, все бы у меня покончилось".- "В самом деле! - подумала Анна Михайловна.- Что ж такое; если в письме нет для него ничего неприятного, я его отошлю е
Страница 38 из 56
Следующая страница
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 47 ]
[ 48 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 56]
