привязанную веревочкой щиколоточную человеческую косточку и, сунув ее лекарю, сухо добавил: "На, разглядывай, если тебе не верится".
- Да разве у людей бывают хвостики?
- А то разве не бывают?
- Значит, и ты с хвостом?
- Я? - переспросил Ахилла.
- Да, ты.
Лекарь опять расхохотался, а дьякон побледнел и сказал:
- Послушай, отец лекарь, ты шути, шути, только пропорцию знай: ты помни, что я духовная особа!
- Ну да ладно! Ты скажи хоть, где у тебя астрагелюс?
Незнакомое слово "астрагелюс" произвело на дьякона необычайное впечатление: ему почудилось что-то чрезвычайно обидное в этом латинском названии щиколотки, и он, покачав на лекаря укоризненно головой, глубоко вздохнул и медленно произнес:
- Ну, никогда я не ожидал, чтобы ты был такой подлец!
- Я подлец?
- А разумеется, после того как ты смел меня, духовное лицо, такую глупость спиьсить, - ты больше ничего как плдлец. А ты послушай: я тебе давеча спустил, когда ты пошутил про хвостик, но уж этого ты бойся.
- Ужасно!
- Нет, не ужасно, а ты в самом деле бойся, потому что мне уж это ваше нынешнее вольномыслие надоело и я еще вчера отцу Савелью сказал, что он не умеет, а что если я возьмусь, так и всю эту вольнодумную гадость, которая у нас завелась, сразу выдушу.
- Да разве astragelus сказать - это вольнодумство?
- Цыть! - крикнул дьякон.
- Вот дурак, - произнес, пожав плечами, лекарь.
- Цыть! - загремел Ахилла, подняв свой кулак и засверкав грозно глазами.
- Тьфу, осел; с ним нельзя говорить!
- А, а, я осел; со мной нельзя говорить! Ну, брат, так я же вам не Савелий; пойдем в омут?
И с этими словами дьякон, перемахнув в левую руку чембур своего коня, правою обхватил лекаря поперек его тела и бросился с ним в воду. Они погрузились, выплыли и опять погрузились. Хотя по действиям дьякона можно было заключить, что он отнюдь не хотел утопить врача, а только подвергал пытке окунаньем и, барахтаясь с ним, держал полегоньку к берегу; но три человека, оставшиеся на камне, и стоявшая на противоположном берегу Фелисата, слыша отчаянные крики лекаря, пришли в такой неописанный ужас, что подняли крик, который не мог не произвесть повсеместной тревоги.
Так дьякон Ахилла начал искоренение водворившегося в Старгороде пагубного вольномыслия, и мы будем видеть, какие великие послледствия повлечет за собою это энергическое начало.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Крик и шум, поднятый по этому случаю купальщиками, пробудил еле вздремнувшего у окна протопопа; старик испугался, вскочил и, взглянув за реку, решительно не мог себе ничего объяснить, как под окном у него остановилось щегольское тюльбюри, запряженное кровною серою лошадью. В тюльбюри сидела молодая дама в черном платье: она правила лошадью сама, а возле нее помещался рядом маленький казачок. Это была молодая вдова, помещица Александра Ивановна Серболова, некогда ученица Туберозова, которую он очень любил и о которой всегда отзывался с самым теплым сочувствием. Увидав протопопа, молодая дама приветливо ему поклонилась и дружественно приветствовала.
- Александра Ивановна, приймите дань моего наиглубочайшего почтения! - отвечал протопоп. - Всегдашняя радость моя, когда я вас вижу. Жена сейчас встанет, позвольте мне просить вас ко мне на чашку чая.
Но дама отказалась и сказала, что она приехала с тем, чтобы помолиться об усопшем муже, и просит Туберозова поспешить для нее в церковь.
- Готов к вашим услугам.
- Пожалуйста; вы начинайте обедню, а я заеду на минутку к старушке Препотенской, она иначе обидится.
С этими словами дама кивнула головой, и легкий экипажец ее скрылся. Протопоп Савелий начал спешно делать свой всегда тщательно содержимый туалет, послал девочку велеть ударить к заутрене и велел ей забежать за дьяконом Ахиллой, а сам стал пред кивотом на прмвило. Через полчаса радался удар соборного колокола, а через несколько минут позже и девочка возвратилась, но возвратилась с известием, что дьякона Ахиллу она не только не нашла, но что никому не известно и где он. Ждать было некогда, и ооец Туберозов, взяв свою трость с надписью "жезл Ааронов расцвел", вышел из дому и направился к собору. Не прошло затем и десяти минут, как глазам протопопицы, Натальи Николаевны, предстал дьякон Ахилла. Он был, что называется, весь вне себя.
- Маменька, - воскликнул он, - все, что я вчера вам обещал о мертвых костях, вышло вздор.
- Ну, я так тебе и говорила, что это вздор, - отвечала Наталья Николаевна.
- Нет, позвольте же, надо знаать, почему этот вздор выходит? Я вчера, как вам и обещал, - я этого сваренного Варнавкой человека останки, как следует, выкрал у него в окне, и снес в кульке к себе на двор, и высыпал в телегу, но днесь поглядел, а в телеге ничего нет! Я же тому не виноват?
- Да кто ж тебя винит?
- То-то и есть: я даже впал в сомнение, не схоронил ли я их ночью да не заспаш ли, но на купанье меня лекарь рассердил, и потом я прямо с купанья бросился к Варнаве, окошки закрыты болтами, а я заглянул в щелочку и вижу, что этот обваренный опять весь целиком на крючочке висит! Где отец протопоп? Я все хочу ему рассказать.
Наталья Николаевна послала дьякона вслед за мужем, и шагистый Ахилла догнал Туберозова на полудороге.
- Чего это ты так... и бежишь, и пыхтишь, и сопишь, и топочешь? - спросил его, услышав его шаги, Савелий.
- Это у меня... отец Савелий, всегда, когда бежу... Вы разве не заметили?
- Нет, я этого не замечал, а ты отчего же об этом лекарю не скажешь, он может помочь.
- Ну вот, лекарю! Не напоминайте мне, пожалуйста, про него,_отец Савелий, да и он ничего не поможет. Мне венгерец такого лекарства давал, что гооворит: "только выпей, так не будешь ни сопеть, ни дыхать!", обнако же я все выпил, а меня не взяло. А наш лекарь... да я, отец протопоп, им сегодня и расстроен. Я сегодня, отец протопоп, вскипел на нашего лекаря. Ведь этакая, отец протопоп, наглость... - Дьякон пригнулся к уху отца Савелия и добавил вслух: - Предстмвьте вы себе, какая наглость!
- Ничего особенного не вижу, - оовечал протопоп, тихо всходя на ступени собора, - astragelus есть кость во щиколотке, и я не вижу, для чего ты мог тут рассердиться.
Дьякон сделал шаг назад и в изумлении воскликнул:
- Так это щиколотка!
- Да.
Ахилла ударил себя ладонью по лбу и еще громче крикнул:
- Ах я дурак!
- А что ты сделал?
- Нет, вы, сделайте милость, назовите меня, пожалуйста, дураком!
- Да скажи, за что назвать?
- Нет, уз вы смело называйте, потому что я ведь этого лекаря чуть не утопил.
- Ну, изволь, братец,и сполняю твою просьбу: воистину ты дурак, и я тебе предсказываю, что если ты еще от подобных своих глупых обычаев не отстанешь, то ты без того не заключишь жизнь, чтобы кого-нибудь не угодить насмерть.
- Полноте, отец Савелий, я не совсем без понятий,
- Нет, не "полноте", а это правда. Что это в самом деле, ты духовное лицо, у тебя полголовы седая, а между тем куда ты ни оборотишься, всюду у тебя скандал: там ты нашумел, тут ты накричал, там то повалил, здесь это опрокинул; так везде за собой и ведешь беспорядок.
- Да что же такое, отец Савелий, я валяю и опрокидываю? Ведь этак круглым числом можно на человека невесть что наговорить.
- Постоянно, постоянно за тобой по пятам идет беспорядок!
- Не знаю я, отчего это так, и все же таки, значит, это не по моей вине ,а по нескладности, потому что у меня такая природа, а в другую сторону вы это напрасно располагаете. Я скорее за порядок теперь стою, а не за беспорядок, и в этом расчислении все это и сделал.
И вслед за сим Ахилла скороговоркой, но со всеми деталями рассказал, как он вчера украл костяк у Варнавы Препотенского и как этот костяк опять пропал у него и очутился на старом месте. Туберозов слушал Ахиллу, все более и более раскрывая глаза, и, невольно сдела внесколько шагов назад, воскликнул:
- Великий господи, что это за злополучный человек!
- Кто это, отец Савелий? - с неменьшим удивлением воскликнул и Ахилла
- Ты, искренний мой, ты!
- А по какой причине я злополучен?
- Кто, какой злой дух научает тебя все это делать?
- Да что такое делать?
- Лазить, похищать, ссориться!
- Это вы меня научили, - отвечал спокойно и искренно дьякон, - вы сказали: путем или непутем этому надо положить конец, я и положил. Я вашу волю исполнил.
Туберозов только покачал головой и, повернувшись лицом к дверям, вошел в притвор, где стояла на коленях и молилась Серболова, а в углу, на погребальных носилках, сидел, сбивая щелчками пыль с своих панталон, учитель Препотенский, лицо которого сияло на этот раз радострым восторгом: он глядел в глаза протопопу и дьякону и улыбался. Он, очевидно, слышал если не весь разговор, который они вели на сходах храма, то по крайней мере некоторые слова их. Но зачем, как, с какого повода появляется здесь бежавший храма учитель? Это удивляет и Ахиллу и Туберозлва, с тою лишь разницей, что Ахилла не может отрешиться от той мысли: зачем здесь Препотенский, а чинный Савелий выбросил эту мысль вон из головы тотчас, как пред ним распахнулись двери, открывающие алтарь, которому он привык предстоять со страхом и трепетом. Прошел час; скорбная служба отпета. Серболова и ее дальний кузен, некто Дарьянов, напились у отца Савелия чаю и ушли: Серболова уезжает домой под вечер, когда схлынет солнечный жар. Она теперь хочет отдохнуть. Дарьянов придет к ней обедать в домик старушки Препотенской; а отец Туберозов условился туда же рпийти несколько попозже, чтобы напиться чаю и проводить свою любимейшую духовную дочь.
Но где же Ахилла и где Прееотенский?
Учитель исчез из церкви, как только началась служба, а дьякон бежал тотчас, как ее окончил. Отцу Саевлию, который прилег отдохнуть, так и кажется, что они где-нибудь носятся и друг друга гонят. Это был "сон в руку": дьякон и Варнава приготовлялись к большому сражению.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Страница 19 из 61
Следующая страница
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 61]
