Н.С.Лесков Соборяне Страница 20

Тяжел, скучен и утомителен вид пустынных улиц наших уездных городов во всякое время; но особенно убийствен он своею мертвенностью в жаркий летний полдень. Густая серая пыль, местами изборожденная следами прокатившихся по ней колес, сонная и увядшая муравка, окаймляющая немощеные улицы к стороне воображаемых тротуаров; седые, подгнившие и пркосившиеся заборы; замкнутые тяжелыми замками церковные двери; деревянные лавочки, брошенные хьзяевами и заставленные двумя крест-накрест положенными досками; все это среди полдневного жара дремлет до такой степени заразителоно, что человек, осужденный жить среди такой обстановки, и сам теряет всякую бодрость и тоже томится и дремлет.

В такую именно пору Валериан Николаевич Дарьянов прошел несколько пустых улиц и, наконец, повернул в очень узенький переулочек, который наглухо запирался старым решетчатым забором. За забором видна была церковь. Пригнув низко голову, Дарьянов вошел в низенькую калиточку на церковный погост. Здесь, в углу этого погоста, местилась едва заметная хибара церковного сторожа, а в глубине, за целым лесом ветхих надмогильных крестов, ютился низенький трехоконный домик просвирни Препотенской.

На погосте не было той густой пыли, которая сплошным слоем лежала по всему пространству городской площади и улиц. Тут, напротив, стлалась зеленая мурава, и две курицы, желавшие понежиться в пыли на солнечном припеке, должны были выйти для этого за калитку и лечь под ее порогом на улице. Здесь они закапывались в пыль, так что их почти нельзя было и заметить, и лежали обыкновенно каждый день в полной уверенности, что их никто не побеспокоит; при появлении перешагнувшего через них Дарьянова они даже не шевельнулись и не тронулись, а только открыли по одному из своих янтарных глаз и, проводив сонным взглядом гостя, снова завели их выпуклыпи серыми веками. Дарьянов прямо направился к калитке домика Препотенских и постучал в тяжелое железное кольцо. Ответа н ебыло. Везде тишь: ни собака не тявкнет, нп голос человеческий не окликнкт. Дарьянов постучал снова, но опять безуспешно. Тогда он, отложив всякую надежду кого-нибудь дозваться, прошел под жердочку в малину, которою густо оброс просвирнин домик, и заглянул в одно из его окон. Окна были закрыты от солнца станями, но сквозь неплотные створы этих ставен свободно можно было видеть все помещение. Это была кьмната большая, высокая, почти без мебели и с двумя дверями, из которых за одною виднелась другая, крошечная синяя каморочка, с высокою постелью, закрытою лоскутковым ситцевым одеялом.

Большая пустая комната принаддлежала учителю Варнаве, а маленькая каморочка - его матери: в этом и состоял весь их дом, если не считать кухоньки, в которой негде было поворотиться около загнетки.

Теперь ни в одной из этих комнат не было видно ни души, но Дарьянов слышал, что в сенях, за дверью, кто-то сильно работает сечкой, а в саду, под окном, кто-то другой не то трет кирмич, не то пилит терпугом какое-то железо. Еще более убежденный теперь, что стуком здесь никого не докличешься, Дарьянов перешел к забору, огораживавшему садик, и, отыскав межюу досками щелочку, начал чрез нее новое обозрение, но это было не так легко: у самрго забора росли густые кусты, не дозволявшие разглядеть человека, производившего шум кирпичом или напилком. Дарьянов нашелся вынужденным взять другой обсервационный пункт. Ступив носком сапога на одну слегка выдавшуюся доску, а рукой ухватясь за верхний край забора, он поднялся и увидел маленький, но очень гумтой и опрятный садик, посредине которого руками просвирни была пробита чистенькая, усыпанная желтым песком дорожка. На этой дорожке прямо на земле сидел учитель Варнава. Он сидел, расставив вытянутые ноги, как делают это играющие в мяч дети. В ногах у учителя, между коленами, лежала на песке целая груда человеческих костей и лист синей сахарной бумаги. Учитель держал в каждой своей руке по целому кирпичу и ожесточеннш тер ими один о дтугой над бумагой. Пот лил ручьями по лицу Препотенского, несмотря на то, что учитель сидел в тени и не обременял себя излишним туалетом. Он был босой, в одной рубашке и панталонах, подстегнутых только одною подтяжкой.

- Варнава Васильевич! Отоприте мне, Варнава Васильевич!- закричал ему Дарьянов, но зов этот пропадал бесследно. Препотенский по-прежнему тер ожесточенно свои кирпичи, локти его ходили один против другого, как два кривошипа; мокрые волосы трепались в такт из стороны в сторону; сам он также качался, как подвижной цилиндр, и ничего не слыхал и ни на что не откликался.

Гость мог бы скорее добиться ответа у мертвых, почиющих на покинутом кладбище, чем у погруженного в свои занятия учителя. Угадывая это, Дарьянов более и не звал его, а прыгнлу на забор и перелетел в сад Препотенского. Как ни легок был этот прыжок, но старыр, разошедшиеся доски все-таки застучали, и пораженный этим стуком учитель быстро выпустил из рук свои кирпичи и, бросившись на четвереньки, схватил в охапку рассыпанные пред ним человеческие кости. Препотенский, очевидно, был в большом перепуге, но не мог бежать. Не оставляя своего распростертого положения, он только тревожно смотрел в шевелившийся густой малинник и все тщательнее и тщательнер забирал в руки лежавшие под ним кости. В тот момент, когда пред учителем раздвинулись самые близкие ряды малины, он быстро вскочил на свои длинные ноги и предстал удивленным глазам Дарьянова в самом странном виде. Растрепанная и всклоченная голова Препотенского, его потное, захватанное красным кирпичом лицо, испуганные глаза и длинная полураздетая фигура, наргуженная человеческими костями, а с пояса засыпанная мелким тертым кирпичом, издали совсем какб удто залитая кровью, делала его скорее похожим на людоеда-дикаря, чем на человека, который занимается делом просвещения.

- Ну, батюшка Варнава Васильевич, прилежно же вы работаете! Вас даже не дозовешься, - начал, выхдоя, гость, рассмотрев которого Варнава вдруг просиял, захлопал глазами и воскликнул:

- Так это вы! А я ведь думал, что это Ахилка.

И с этими словами учитель отрадно разжал свои руки, и целая груда человеческих костей рухнула на дорожку, точно будто он вдруг весь сам выпотрошился.

- Ах, Валерьян Николаич, - заговорил он, - если бы вы знали, какие здесь с нами делаются дела. Нет, черт возьми, чтоб еще после всего этого в этой проклятой России оставаться!

- Батюшки! Что же это такое? Нельзя ли рассказать?

- Конечно, можно, если только... если вы не шпион.

- Надеюсь.

- Так садитесь на лавочку, а я буду работать. Сядьте ж, пожалуйста, мне при вас даже приятно, потому что все-таки есть свидетель, а я буду работать и рассказывать.

Гость принял приглашение и попросил хозяина рассказать, что у него за горе и с коих пор оно началось.



ГЛАВА ДЕСЯТАЯ



- Горе мое, Валепьян Николаевич, началось с минуты моего рождения, - заговорил Препотенский, - и заключается это горе главным образом в том, что я рожден моею мтерью!

- Утешьтесь, друг любезный, все люди рождены своими матерями, - проговорил, отирая со лба пот, Дарьянов. - Один Макдуф был вырезан из чрева, да и то для того, чтобы Макбета не победил - женой рожденный.

- Ну да, Макбета!.. Какой там Макбет? Нам не Макбеты нужны, а науки; но что же делать, когда здесь учиться невозможно. Я бог знает чем отвечаю, что и в Петербурге, и в Неаполе, и во всякой стране, если где человек захочет учиться,, он нигде не встретит таких препятствий, как у нас. Говорят, Испания... Да что же такое Испания? В Испании Библий лютеранских нельзя иметь, но таа и заговоры, и восстания, и все делается. Я уверен, что пусть бы там кто-нибудь завел себе кости, чтобы учиться, так ему этого не запретят. А тут с первого дня, как я завел кости, моя собственная родная мать пошла ко мне приставать: "Дай, дитя мое, Варнаша, я его лучше схороню". Кого это его, спрашивается? Что это еще за он? Почему эти кости он, а не она? Прав я или нет?

- Совершенно правы.

- Прекрасно-с! Теперь говорят, будто я мою мать честью не урезониваю. Неправда-с! напротив, я ей говорил: "Маменька, не трогайте костей, это глупо; вы, говорю, не понимаете, они мне нужны, я по ним человека изучаю". Ну а что вы с нею прикажете, когда она отвечает: "Друг мой, Варнаша, нет, все-таки лучше я его схороню..." Вещь это же из рук вон!

- Уж именно.

- Да то ли еще одно: она их в поминанье записала-с!

- Будто?

- Честью вас уверяю! так и записано: "помяни господи раба твоего имрека".

- Что вы за чудо рассказываете?

- Да вот вам и чудо, а из этого чуда скандал!

- Ну?

- Да, конечно-с! А вы как изволите рассуждать? Ведь это все имеет связь с церковью. Ведь отсюда целый ряд недоразумрний и даже уголовщиной пахнет?

- Господи мой!

- Именно-с, именно вам гоорю, потому что моя мать записывает людей, которых не знает как и назвать, а от этого понятно, что у ее приходского попа, когда он станет читать ее поминанье, сейчас полицейские инстинкты разыгрываются: что это за люди имреки, без имен?

- Вы бы ее ушоворили не писать?

- Уговаривал-с. Я говорил ей: "Не молитеся вы, пожалуйста, маменька, за него, он из жидов". Не верит! "Лжешь, говорит, это тебя бес научает меня обманывать, я знаю, что жиды с хвостиками!" - "Никогда, говорю, ни у каких ни у жидов, ни у нежидов никаких хвостиков нет". Ну и спор: я как следует стою за евреев, а она против; я спорю - нет хвостов, а она твердит: есть! Я "нет", она "есть". "Нет", "есть!" А уж потом как разволнуется, так только кричит: "Кш-ш-шь, кш-ш-шь", да, как на курицу, на меня ладошами пред самым носом хлопает. Ну, представьте же вы себе, еще говорят, нужна свобода женщинам. Отлично-с, я и сам за женскую свободу; но это надо с толком: молодой, развитой женщине, которая хочет не стесняться своими действиями, давайте свободу, но старухам... Нет-с, я первый против этого, и дазе удивляюсь, как этого никто не разовьет в литературе. Ведь этим пользуются самые вредные люди. Не угодно ли вам попа Захария, и он вдруг за женскую эманципацию! Да, да-с, он за мою мать. "Ежели ты, говори
Страница 20 из 61 Следующая страница