Н.С.Лесков Соборяне Страница 21

т, имеешь право не верить в бога, так она такой же человек, и имеет прав верить!" Слышите, такой же. Не будь этих взглядов, моя мать давно бы мне сдалась и уступила: она бы у меня и в церковь не ходила и бросила бы свое просвирничанье, а пошла бы к Бизюкиной в няньки, а это ее все против меня вооружают или Ахилка, или сам Туберозов.

- Ну полноте, пожалуйста!

- Да как же полноте, когда я на это имею доказательства. Туберозов никогда не любил меня, но теперь он меня за естественные науки просто ненавидит, потому что я его срезал.

- Как же это вы его срезали?

- Я сто раз его срезывал, даже на той неделе еще раз обрезал. Он в смотрительской комнате, в училище, пустился ораторствовать, что праздничные дни будто заключают в себе что-то особенное этакое, а я его при всех и осадил. Я ему очень просто при всех указал на математически доказанную неверность исчисления праздничных дней. Где же, говорю, наши праздники? У вас Рождество, а за границей оно уже тринадцать дней назад было. Ведь прав я?

- То есть двенадцать, а не тринадцать.

- Да, кажется что двенадцать, но не в том дело, а он сейчас застучал по столу ладонью и закричал: "Эй, гляди, математик, не добрались бы когда-нибудь за это до твоей физики!" Во-первых, что такое он здесь разумеет под словом физики?.. Вы понимаете - это и невежество, да и цинизм, а потом я вас спрашиваю, разве это ответ?

Гость рассмеялся и сказал, что это хотя и ответ, но действительно очень странный ответ.

- Да как же-с! разумеется, глупо; но ведь этаких вещей идет целый ряд-с. И вот, например, даже вчера еще вечером иду я от Бизюкиной, а передо мною немножко впереди идет комиссар Данилка, знаете, тот шляющийся, который за два целковых ездил у Гллича лошадь воровать, когдв Ахилла масло бил. Я с Данилой и разговорился. "Что, говорю, Данило, где ты был?" Отвечает, что был у исправника, от почтмейстерши ягоды приносил, и слышал, как там читали, что в чухонском городе Ревеле мертвый человек без тления сто лет лежал, а теперь его велели похоронить. "Не знаю, насколько правды, что было такое происшествие, но только после там тоже и про вас говопка была", - сообщил мне Данило. Я, разумеется, встревожился, а он меня успокаивает: "Не про самих про вас, говорит, а про ваших мертвых людей, которых вы у себя содержите". Понимаете ли вы эту интригу! Я дал Данилке двугривенный: что ж делать? это не хорошо, но шпионы нужны, и я всегда говорю, что шпионы нужны, и мы с Бизюкиной в этом совершенно согласны. Без шпионов нельзя обойтись, вводя новые учения, потому что надо штудировать общество. Да-с, ну так вот... про что это я говорил? Да! Я дал Данилке двугривенный и говорю: рассказывай все. Он мне и рассказал, что как прочитали эту газету, так дьякон и повел речь о моих костях. "Я, говорит, нарочно и газету эту принес, потому что на это внимание обращаю". А совсем врет, потому что он ничего никогда не читает, а в этой газете ему Данилка от Лялиных орехов принес. "Это, говорит, Воин Васильич, ваша с лекарем большая ошибка была дать Варнаве утопленника; но это можно поправить". Городничий, конечно, знает мой характер и говорит, что я не отдам, и я бы, конечно, и не отдал. Но Ахиллла говорит: "У него, говорит, их очень просто можно отобрать и преспокойно прдеать погребению". Городничий говорит: "Не дать ли квартальному предписание, чтоб отобрать кости?" Но этот бандит: "Мне ничего, говорит, не нужно: я их сейчас без предписания отберу и уложу в гробик в детский, да и кончено". Препотенский вдруг рванулся к костям, накрыл их руками, как наседка покрывает крылом испуганных приближением коршуна цыплят, и произнес нервным голосом:

- Нет-с, извините! пока я жив, это не кончено. И того с вас довольно, что вы все это несколько замедляете!

- Что же это такое "они" замедляют?

- Ну, будто вы не понимаете?

- Революцию, что ли?

Учитель прекратил работу и с усмешкою кивнул головой.



ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ



- Отобрав эти сведения от Данилки, - продолжал Варнава, - я сейчас же повернул к Бизюкиной, чтоб она об этом знала, а через час прихожу домой и уже не застаю у себя ни одной кости. "Где они? кричу, где?" А эта госпожа, моя родительница, отвечает: "Не сердись, говорит, друг мой Варнашенька (очень хорошее имя, изволите видеть, дали, чтоб его еще переделывать в Варнашенек даа в Черташенек), не сердись, говорит, их начальство к себе потребовало". - "Что за вздор, кричу, что за вздор: какое начальство?" - "А без тебя, говорит, отец дьяеон Ахилла приходил в окно и все их забрал и понес". Нравится вам: "Начальство, говорит, потребовало, и Ахилла понес". - "Да вы, говорю, хоть бы мозгами-то, если они у вас есть, шевельнули: какое же дьякон начальство?" - "Друг мой, говорит, что ты, что ты это? да ведь он помазан!" Скажите вы, сделайте ваше одолжение! Вы вот смеетесь, вам это смешно; но мне это, стало быть, не смешно было, когда я сам к этому бандиту пошел. Да-с; Ахилка говорит, что я трус, и это и все так думают; но я вчера доакзал, что я не трус; а я прямо пошел к Ахилке. Я прихожу, он дрыхнет. Я постучал в окно и говорю: "Отдайте мне, Ахилла Андреич, мои кости!" Он, во-первых, насилу проснулся и, знаете, начинает со мною кобениться: "На что они, говорит, тебе кости? (Что это за фамильярное "ты"? что это за короткость?) Ты без костей складнее". - "Это, говорю, не ваше дело, как я складней". - "Нет; совсем напротив. Мое, говоррит, это дело: я священнослужитель". - "Но вы же, говорю, ведь не имеете права отнимать чужую собственность?" - "А разве кости, говорит, это разве собственность? А ты бы, говорит, еще то понял, что этакую собственность тебе даже не позволено содержать?" А я отвечаю, что "и красть же, говорю, священнослужителям тоже, верно, не позволено: вы, говорю, верно хорошенько английских законов не знаете. В Англии вас за это повесили бы". - "Да ты, говорит, если уж про разные законы стал рассуждать, то ты еще знаешь ли, что если тебя за это в жандармскую канцелярию отправить, так тебя там сейчас спустят по пояс в подпол да начнут в два пука пороть. Вот тебе и будет Англия. Что? Хорошо тебе от этого станет?" А я ему и отвечаю: "Вы, говорю, все знаете, вам даже известно уже, во сколько пуков там порют". А он: "Конечно, говорит, известно: это по самму по простому правилу, кто сам претерпевал, тот и понять может, что с обеих сторон станут с пучьями и начнут донимать как найлучше". - "Прекрасная, говорю, картина"; а он: "Да, говорит, ты это заметь; а теперь лучше, брат, слушай меня, забудь про все свои глупости и уходи", и с этим, слышу, он опять завалился на свое логово. Ну, тут уже, разумеется, я все понял, как он проврался, но чтоб еще более от него выведать, я говорю ему: "Но ведь вы же, говорю, дьякон, и в жандармах не служите, чтобы законы наблюдать". А он, представьте себе, ничего этого не понял, к чему это я подвел, и отляпал: "А ты почему, говорит, знаешь, что я не служу в жандармах?? Ан у меня, может, и белая рукавица есть, и я ее тебе, пожалуй, сейчас и покажу, если ты еще будешь мне мешать спать". Но я, разумеется, уже до этого не стал дожидаться, потому что, во-первых, меня это не интересовалш, а во-вторых, я уже все, что мне нужно было знать, то выведал, а потом, зная его скотские привычки драться... "Нет-с, говорю, не хочу и вовсе не интересуюсь вашими доказательствами", и сейчас же пошел к Бизюкиным, чтобы поскорей рассказать все это Дарье Николаевне. Дарья Николаевна точно так же, как и я сейчас, и говорит, что она и сама подозревала, что они все здесь слыжат в тайной полиции.

- Кто служит в тайной полиции? - спросил Варнаву его изумленный собеседник.

- Да вот все эти наши различные людцы, а особенно попы: Савелий, Ахилла.

- Ну, батюшка, вы с своею Дарьей Николаевной, просто сказать, рехнулись.

- Нет-с; Дарью Николаевну на этот счет не обманешь: она ведь уж много вынесла от таких молодцов.

- Врет она, ваша Дарья Николаевна, - ничего она ни от кого не вынесла!

- Кто не вынес?-Дарья Николаевна?!

- Да.

- Покорно вас благодарю! - отвечал с комическим поклоном учитель.

- А что такое?

- Помилуйте, да ведь ее секли, - с гордостью произнес Препотенский.

- В детстве; да и то, видно, очень мало.

- Нет-с, не в детстве, а всего за два дня до ее сыадьбы.

- Вы меня все больше и больше удивляете.

- Нечего удивляться: это факт-с.

- Ну, простите мое невежество, - я не знал этого факта.

- Да как же-с, я ведь и говорю, что это всякому надо знать, чтобы судить. Дело началось с того, что Дарья Николаевна тогда решилась от отца уйти.

- Зачем?

- Зачем? Как вы странно это спрашиваете!

- Я потому так спрашиваю, что отец, кажется, ее не гнал, не теснил, не неволил.

- Ну да мало ли что! Ни к чему не неволил, а так просто, захотела уйти - и ушла. Чего же ей было с отцом жить? Бизюкин ее младшего братишку учил, и он это одобрил и сам согласился с ней перевенчаться, чтоб отец на нке права не имел, а отец ее не позволял ей идти за Бизюкина и считал его за дурака, а она, решившись сделать скандал, уж, разумеется, уступить не могла и сделала по-своему... Она так распорядилась, что уж за другого ее выдавать нечего было думать, и обо всем этом, понимаете, совершенно честно сказала отцу. Да вы слушаете ли меня, Валерьян Николаевич?

- Не только слушаю, но с каждым вашим словом усугубляю мое любопытство.

- Оно так и следует, потому что интерес сейчас будет возрастать. Итак, онс честно и прямо раскрыла отцу имеющий значение факт, а он ни более ни менее как сделал следующую подлость; он сказал ей: "Съезди, мой друг, завтра к тетке и расскажи еще это ей". Дарья Николаевна, ничего не подозревая, взяла да и поехала, а они ее там вдвоем с этою барыней и высекли. Она прямо от них кинулась к жандармскому офицеру. "Освидетельствуйте, говорит, и донесите в Петербург, - я не хочу этого скрывать, - пусть все знают, что за учреждение такое родители". А тот: "Ни свидетельствовать, говориит, вас не хочу, ни доносить не стану. Я заодно с вашим стариком и даже охотноо помог бы ему, если б он с
Страница 21 из 61 Следующая страница