обрался повторить". Ну что же еще после этого ожидать? Вот вам-с наша и тайная полиция. Родной отец, родная тетка, и вдруг оказывается, что все они не что иное, как та же тайнмя полиция! Дарья Николаевна одно говорит: "по крйней мере, говорит, я одно выиграла, что я их изучила и знаю", и потому, когда я ей вчера сообщил мои отктытия над Ахилкой, она говорит: "Это так и есть, он шпион! И теперь, говорит, в нашем опасном положении самый главный вопрос, чтобы ваши кости достать и по ним как можно злее учить и учить. Ахилка, говорит, ночью еще никуда не мол их сбыть, и вы если тотчас к нему прокрадетесь, то вы можете унести их назад. Одно только, говорит, не попадайтесь, а то он может вас набить..."
- Как "набить"?
- Это так она сказала, потому что она знает Ахилкины привычки; но, впрочем, она говорит: "Нет, ничего, вы намотайте себе на шею мой толстый ковровый платок и наденьте на голтву мой ватный капор, так этак, если он вас и поймает и выбьет, вам будет мягко и не больно". Я всем этим, как она учила, хорошенько обмотался и пошел. Прихожу к этому скоту на двор во второй раз... Собака было залаяла, но Дарья Николаевна это предвидела и дала мне для собаки кусок пирожка. Я кормлю собаку и иду, и вижу, прямо предо мною стоит телега; я к телеге и все в ней нашел - все мои кости!
- Ну тут, конечно, скорей за работу?
- Уж разумеется! Я духом снял с головы Дарьи Николаевнин капор, завязал в него кости и во всю рысь назад.
- Тем эта история и кончилась?
- Как кончилась? Напротив, она теперь в самом разгаре. Хотите, я доскажу?
- Ах, сделайте милость!
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
- Начну с объяснения того: как и почему я попал нынче в церковь? Сегодня утром рао приезжает к нам Александра Ивановна Серболова. Вы, конечно, ее знаете не хуже меня: она венующая, и ее убеждения касательно многого очень отсталые, но она моей матери кой-чем помогает, и потому я жертвую и заставляю себя с нею не спорить. Но к чему это я говорю? Ах да! как она приехала, маменька мне и говорит: "Встань, такой-сякой, друг мой Варнаша, проводи Александру Ивановну в церковь, чтобы на нее акцизниковы собаки не бросились". Я пошел. Я, вы знаете, в церковь никогда не хожу; но ведь я же понимаю, что там меня ни Ахилла, ни Савелий тронуть не смеют; я и пошел. Но, стоя там, я вдруг вспомнил, что оставил отпертою свою комнату, где кости, и побежал домой. Прихожу - маменьки нет; смотрю на стену: нет ни одной косточки!
- Схоронила?
- Да-с.
- Без шуток, схоронила?
- Да полноте, пожалуйста: какие с ней шутки! Я стал ее просить: "Маменька, милая, я почитать вас буду, только скажите честно, где мои кости?" - "Не спрашивай, говорит, Варнаша, им, друг мой, теперь покойно". Все делал: плакал, убить себя грозился, наконец даже обещал ей богу молиться, - нет, таки не сказала! Злой-презлой я шел в учибище, с самою твердою решимостью взять нынче ночью заступ, разрыть им одну из этих могил на погосте и достать себе новые кости, чтобы меня не переспорили, и я бы это непременно и сделал. А меэду тем ведь это тоже небось называется преступлением?
- Да еще и большим.
- Ну вот видите! А кто бы меня под это подвел?.. мать. И это бы непременно случилось; но вдруг, на мое счастие, приходит в класс мальчишка и говорит, что на берегу свинья какие-то кости вырыла. Я бросился, в полной надежде, что это мои кости, - так и вышло! Народ твердит. "Зарыть..." Я говорю: "Прочь!" Как вдруг слышу - Ахилла... Я схватил кости, и бежать. Ахилла меня за сюртук. Я повернулся... трах! пола к черту, Ахилла меня за воротник - я трах... воротник к черту; Ахилла меня за жилет - я трах... жилет пополам; он меня за шею - я трах, и убежал, и вот здесь сижу и отчищаю их, а вы меня опять испугали. Я думал, что это опять Ахилла.
- Да помилуйте, пойдт к вам Ахилла, да еще через забор! Ведь он дьякон.
- Он дьякон! Говорите-ка вы "дьякон". Много он на это смотрит. Мне комиссар Данилка вчера говорил, что он, прощаясь, сказал Туберозову: "Ну, глворит, отец Савелий, пока я этого Варнаву не сокрушу, не зовите меня Ахилла-дьякон, а зовите меня все Ахилла-воин". Что же, пусть воюет, я его не боюсь, но я с этих пор знаю, что делать. Я решил, что мне здесь больше не жить; я кре с кем в Петербурге в переписке; там один барин устраиват одно предприятие, и я уйду в Петербург. Я вам скажу, я уже пробовал, мы с Дарьей Николаевной посылали туда несколько статеек, оттуда все отвечают: "Резче". Прекрасно, что "резче";-я там и буд резок, я там церемониться не стану, но здесь, помилуйте, духу не взведешь, когда за мертвую кость чуть жизнию не поплатишься. А с другой стороны, посудите, и там, в Петербурге, какая пошла пдлость; даже самые благонамереннейшие газеты начинают подтрунивать над распространяющеюся у нас страстью к естественным наукам! Читали вы это?
- Кажется, что-то похожее читал.
- Ага! так и вы это поняли? Так скажите же мне, зачем же они в таком случае манили нас работать над лягушкой и все прочее?
- Не знаю.
- Не знаете? Ну так я же вам скажу, что им это так на пройдет! Да-с; я вот заберу мои коости, поеду в Петербург да там прямо в рожи им этими костями, в рожи! И пусть меня ведут к своему мировому.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
- Ха-ха-ха! Вы прекрасно сделаете! - внезапно проговориьа Серболова, стоявшая до этой минуты за густым вишневым кустом и ни одним из собеседников не замеченная.
Препотенский захватил на груди расстегнутую рубашку, приподнялся и, подтянув другою рукой свои испачканные в кирпиче панталооны, проговорил:
- Вы, Александра Ивановна, провтите, что я так не одет.
- Ничего; с рабочего человека туалета не взыскивают; но идите, вас мать зовет обедать.
- Нет, Александра Ивановна, я обедать не пойду. Мы с матерью не можем более жить; между нами все коочено.
- А вы бы постыдились так говорить, она вас любит!
- Напрасно вы меня стыдите. Она с моими врагами дружит; она мои кости хоронит; а я как-нибудь папироску у лампады закурю, так она и за то сердится...
- Зачем же свои папиросы у ее лампады закуриваете? Разве вам другого огня нет?
- Да ведь это же глупо!
Серболова улыбнулась и сказала:
- Покорно вас благодарю.
- Нет; я не вам, а я говорю о лампаде: ведь все равно огонь.
- Ну, потому-то и закурите у другого.
- Все равно, на нее чем-нибудь другим не угодишь. Вон я вчера нашей собаке немножко супу дал из миски, а маменька и об этом расплакалась и миску с досады разбила: "Не годится, говорит, она теперь; ее собака нанюхала". Ну, я вас спрашиваю: вы, Валерьян Николаич, знаете физику: можно ли что-нибудь нанюхать? Можно понюхать, можно вынюхать, но нанюхать! Ведь это дурак один сказать может!
- Но ведь вы могли и не давать собаке из этой чашки?
- Мог, да на что же это?
- Чтобы вашу мать не огорчать.
- Да, вот вы как на это смотрите! По-моему, никакая хитрость не достойна честного челлвека.
- А есть лошадиную ветчину при старой матери достойно?
- Ага! Уж она вам и на это нажаловалась? Что ж, я из любознательности купил у знакомого татарина копченых жеребячьих ребер. Это, поверьте, очень вкусная вещь. Мы с Дарьей Николаевной Бизюкиной два ребра за завтраком съели и детей ее накормили, а третье - понес маменьке, и маменька, ничего не зная, отлично ела и хвалила, а потом вдруг, как я ей сказал, и беда пошла,
- Угостил, - отнеслась к Дарьянову, улыбнувшись, Серболова. - Впрочем, пусть это не к обеду вспоминается... Пойдемте лучше обедать.
- Нет-с, я ведь вам сказал, что я не пойду, и не пойду.
- Да вы на хлеб и на соль-то за что же сердитесь?
- Не сержусь, а мне отсюда отойти нельзя. Я в таком положении, что отовсюду жду всяких гадостей.
Серболова тихо засмеялась, подала руку Дарьянову, и они пошли обедать, оставив учителя над его костями.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Просвирня Препотенская, маленькая старушка с крошечным личиком и вечно изумленными добрыми глазками, покрытыми бровями, имеющими фигуру французских апострофов, извинилась пред Дарьяновым, что она не слыхала, как он долго стучал, и непосредственно за сим пригнулась к нему над столом и спросила шепотом:
- Варнашу моего видели? Тот отвечал, что видел.
- Убивает он меня, Валерьян Николаич, до бесконечности, - жаловалась старушка.
- Да бог с ним, что вы огорчаетесь? Он мтлож; постареет, женится и переменится.
- Переменится... Нет, как его, дружок, возможно женить? невозможно. Он уж весь до сих пор, до бесконечности извертелся; в господа бога не верит до бесконечности; молоко и мясо по всем постам, даже и в Страшную неделю ест до бесконечности; костей мертвых наносил домой до бесконечности, а я, дружок мой, правду вам сказать, в вечернее время их до бесконечности боюсь; все их до бесконечности тревожусь...
Черненькие апострофы над глазками крошечной робкой старушки задвигались, и она, вздрогнув, залепетала:
- И кроме того, все мне, друг мой, видятся такие до бесконечности страшные сны, что я, как проснусь, сейчас шепчу: "Святой Симеон, разгадай мой сон", но все если б я могла себя с кем-нибудь в доме разговорить, я бы терпела; а то возьмите же, что я постоянно одна и постоянно с мертвецами. Я, мои дружочки, отпетого покойника не боюсь, а Варнаша не позволяет их отпеть.
- Ну, вы на него не сердитесь - ведь он добрый.
- Добрый, конечно, он добрый, я не хочу на него лгать, что он зол. Я была его счастливая мать, и он прежде ко мне был добр даже до бесконечности, пока в шестой класс по философии перешел. Он, бывало, когда домой приезжал, и в церковь ходил, и к отцу Савелию я его водила, и отец Савелий даже его до бесконечности ласкали и по безделице ему кое-чем помогали, но тут вдруг - и сама не знаю, что с ним поделалось: все начал умствовать. И с тех пор, как приедет из семинарии, все раз от разу хуже да хуже, и, наконец, даже так против всего хорошего ожесточилс,я что на крестинах у отца Захарии зачал на самого отца протопопа метаться. Ах, тяжело эт
Страница 22 из 61
Следующая страница
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 61]
