о мне, душечки! - продолжала старушка, горько сморщившись. - Теперь опять я третьего дня узнала, что они с акцизничихрй, с Бизюкиной, вдруг в соусе лягушек ели! Господи! Господи! каково это матери вынести? А что с голоду, что ль, это делается? Испорчен он. Я, как вы хотите, я иначе и не полагаю, что он испорчен. Мне оиец Захария в "Домашней беседе" нарочно читал там: один благородный сын бесновался, десять человек удержать не могли. Так и Варнава! его никто не удерэит. Робость имеет страшную, даже и недавно, всего еще года нет, как я его вечерами сама куда нужно провожала; но если расходится, кричит: "Не выдам своих! не выдам, - да этак рукой машет да приговаривает: - нет; резать всех, резать!" Так живу и постоянно гляжу, что его в полицию и в острог.
Просвирня опять юркнула, обтерла в кухне платочком слезы и, снова появясь, заговорила:
- Я его, признаюсь вам, я его наговорной водой всякий день пою. Он, конечно, этого не знает и не замечает, но я пою, только не помогает, - да и грех. А отец Савелий говорит одно: что стоило бы мне его куда-то в Ташкент сослать. "Отчего же, говорю, еще не попробовать лаской?" - "А потому, говорит, что из него лаской ничего не будет, у него, - он находит, - будто совсем природы чувств нет". А мне если и так, мне, детки мои, его все-таки жалко... - И просвирня снова исчезла.
- Экое несчастное творение! - прошептала вслед вышедшей старушке молодая дама.
- Уж именно, - подтвердил ее собеседник и прибавил: - а тот болван еще ломается и даже теперь обедать не идет.
- Подите приведите его в самом деле.
- Да ведь упрям, как лошадь, не пойдет.
- Ну как не пойдет? Скажите ему, что я ему приказываю, что я агент тайной полиции и приказываю ему, чтоб он сейчам шел, а то я донесу, что он в Петербург собирается.
Дарьянов засмеялся, встал и пошел за Варнавой. Между тем учитель, употребивший это время на то, чтобы спрятать свое сокровище, чувствовал здоровый аппетит и при новом приглашении к столу не без труда выдерживал характер и отказывался.
Чтобы вывести этого добровольного мученика из его затруднительного положения, посланный за ним молодой человек нагнулся таинственно к его уху и шепнул ему то, что было сказано Серболовой.
- Она шпион! - воскликнул, весь покрывшись румянцем, Варнава.
- Да.
- И может быть...
- Что?
- Может быть, и вы?..
- Да, и я.
Варнава дружески сжал его руку и проговорил:
- Вот это благодарю, что вы не делаете из этого тайны. Извольте, я вам повинуюсь. - И затем он с чистою совестью пошел обедать.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Шутка удалась. Варнава имел предлог явиться, и прттом явиться с достоинством. Он вошел в комнату, как жертва враждебных сил, и поместился в узком конце стола против Дарьянова. Между ними двумя, с третьей стороны, сидела Серболова, а четвертая сторона стола оставалась пустою. Сама просвирня обыкновенно никогда не садилась за стол с сыном, не садилась она и нынче с гостями, а только служила им. Старушка была теперь в восторге, что видит перед собою своего многоученого сына; радость и печаль одолевали друг друга на ее лице; веки ее глаз были красны; нижняя губа тихо вздрагивала, и ветхие ее ножки не ходили, а все бегали, причем она постоянно стаиалась и на бегу и при остановках брать такие оороты, чтобы лица ее никому не было видно.
- Остановить вас теперь невозможно? - шутя говорил ей Дарьянов.
- Нет, невозомжно, Валерьян Николаич, - отвечала она весело и, снова убегая, спешно проглатывала в кухоньке непрошеную слезу.
Гости поднимались на хитрость, чтоб удерживать старушку, и хвалили ее стряпню; но она скромно отклоняла все эти похвалы, говоря, что она только умеет готовить самое простое.
- Но простое-то ваше очень вкусно.
- Нет; где ему быть вкусным, а только разве для здоровья оно, говорят, сааое лучшее, да и то не знаю; вот Варнаша всегда это кушаньее кушает, а посмотрите какой он: точно пустой.
- Гм! - произнес Варнава, укоризненно взглянув на мать, и покачал головой.
- Да что же ты! Ей-богу, ты, Варнаша, пустой!
- Вы еще раз это повторите! - отозвался учитель.
- Да что же тут, Варнаша, тебе такого обидного? Молока ты утром пьешь до бесконечности; чаю с булкой кушаешь до бесконечности; жаркого и каши тоже, а встанешь из-за стола опять весь до бесконечности пустой, - это болезнь. Я говорю, послушай меня, сынок...
- Маменька! - перебил ее, сердито крикнув, учитель.
- Что ж тут такого, Варнаша? Я говорю, скажи, Варнаша, как встанешь утром: "Наполни, господи, мою пустоту" и вкуси...
- Маменька! - еще громче воскликнул Препотенский.
- Да что ты, дурачок, чего сердишься? Я говорю, скажи: "Наполни, господи, пустоту мою" и вкуси петой просвирки, потому я, знаете, - обратилась она к гостям, - я и за себя и за него всегда одну часточку вынимаю, чтобы нам с ним на том свете в одной скинии быть, а он не хочет вкусить. Почему так?
- Почему? вы хотите знать: почему? - извольте-с: потому чот я не хочу с вами нигде в одном месте быть! Понимаете: нигде, ни на этом свете, ин на каком другом.
Но прежде чем учитель досказал эту речь, старушка побледнела, затряслась, и две заветные фаянсовые тарелки, выскользнув из ее рук, ударились об пол, зазвенели и разбились вдребезги.
- Варнаша! - воскликнула она. - Это ты от меня отрекся!
- Да-с, да-с, да-с, отрекся и отрекаюсь! Вы мне и здесь надоели, не только чтоб еще на том свете я пожелал с всми видеться.
- Тс! тс! тс! - останавливала сына, плача, просвирня и начала громко хлопать у него под носом в ладони, чтобы не слыхать его отречений. Но Варнава кричал гораздо громче, чем хлоеала его мать. Тогда она бросилась к образу, и, махая пред иконой растопыренными пальцами своих слабых рук, в исступлении закричала:
- Не слушай его, господи! не слушай! не сулшай! - и с этим пала в угол и зарыдала.
Эта тяжелая и совершенно неожиданная сцена взволновала всех при ней присутствовавших, кроме одного Препотенского. Учитель оставался совершенно спокойным и ел с не покидавшим его никогда аппетитом. Серболова встала из-за стола и вышла вслед за убежавшей старушкой. Дарьянов видел, как просвирня обняла Александру Ивановну. Он поднялся и затворил дверь в комнату, где были женщины, а сам стал у окна.
Препотенский по-прежнему ел.
- Александра Ивановна когда едет домой? - спросил он, ворочая во рту пищу.
- Как схлынет жар, - вымолвил ему сухо в ответ Дарьянов.
- Вон когда! - протянул Препотенский.
- Да, и у нее здесь еще будет Туберозов.
- Туберозов? У нас? в нашем доме?
- Да, в вашем доме, но не у вас, а у Александрины. Дарьянов вел последний разговор с Препотенским, отвернувшись и глядя на двор; но при этом слове он оборотился к учителю лицом и сказал сквозь едва заметную улыбку:
- А вы, кажется, все-таки Туберозова-то побаиваетесь?
- Я? Я его боюсь?
- Ну да; я вижу, что у вас как будто даже нос позеленел, когда я сказал, что он сюда придет.
- Нос позеленел? Уверяю вас, что вам это так только показалось, а что я его не боюсь, так я вам это нынче же докажу.
И с этим Препотенский поднялся с своего места и торопливо вышел. Гостю и в голову не приходило, какие смелые мысли родились и зрели в эту минуту в отчаянной голове Варнавы; а благосклонный читатель узнает об этом из следующей главы.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Выйдя из комнаты, Препотенский юркнул в небольшой сарай и, сбросив здесь с себя верхнее платье, полез на сеновал, а оттуда, с трудом раздвинув две потолочины, спустился чрез довольно узкую щель в небольшой, запертый сраружи, амларчик. В этом амбарчике был всякий домашний скарб. Тут стояли кадочки, наполы, висел окорочок ветчины, торчали на колках пучки чебору, мяты и укропу. Учитель ничего этого не тронул, но он взлез на высокий сосновый ларь, покрытый покатой крышей, достал с него большие и разлатые липовые ночвы, чистые, как стекло зеркального магазина, и тотчас же начал спускаться с ними назад в сарай, где им очень искусно были спрятаны злополучные кости.
За учителем никто решительно не присматривал, но он, как человек, уже привыкший мечтать об "опасном положении", ничему не верил; он от всего жался и хоронился, чтобы еау не воспрепятствовали докончить свое предприятие и совершить оное в свое время с полною торжественостью. Прошло уже около часа с тех пор, как Варнава заключился в сарае, на дворе начало вечереть, и вот у утлой калиточки просвирнина домика звякнуоо кольцо.
Это пришел Туберозов. Варнаве в его сарае слышно, как под крепко ступающими ногами большого протопопа гнутся и скрипят ступени ветхого крыльца; слышны приветствия и благожелания, клторые он выражает Серболовой и старушке Препотенской. Варнава, однако, все еще не выходит и не обнаруживает, что такое он намерен устроить?
- Ну что, моя вдовица Наинская, что твой ученый сын? - заговорил отец Савелий ко вдове, выставлявшей на свое открытое крылечко белый столик, за которым компания должна была пить чай.
- Варнаша мой? А бог его знает, отец протопоп: он, верно, оробел и где-нибудь от вас спрятслся.
- Чего ж ему в своем доме прятаться?
- Он вас, отец протопоп, очень боится.
- Господи помилуй, чего меня бояться? Пусть лучше себя боится и бережет, - и Туберозов начал рассказывать Дарьянову и Серболовой, как его удивил своими похождениями вчерашней ночи Ахилла.
- Кто его об этом просил? кто ему поручил? кто приказывал?- рассуждал старик и отвечал: - никто, сам вздумал с Варнавой Васильичем переведаться, и наделали на весь город разговоров.
- А вы, отец протопоп, разве ему этого не приказывали? - спросила старушка.
- Ну, скажите пожалуйста: стану я такие глупости приказывать! - отозвался Туберозов и заговорил о чем-то постороннем, а меж тем уплыло еще полчаса, и гости стали собираться по домам. Варнава вес не показывался, но зато, чуть только кучер Серболовой подал к крыльцу лошадь, ворота сарая, скгывавшего учителя, с шумом распахн
Страница 23 из 61
Следующая страница
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 61]
