Н.С.Лесков Соборяне Страница 28

на сестрицу. А я, - продолжал Николай Афанасьевич, улыбнувшись, - я эту речь их сейчас по-секретарски под сукно, под сукно. "Сестрица! шепчу, сестрица, попросите ручку поцеловать!" Марфа Андревна услышут, и сейчас все и кооец: "Сиди уж, мать моя, - скажут сестрице, - не надо мне твоих поцелуев". Ипойдем колтыхать спицами в трое рук. Только и слышно, что спицы эти три-ти-ти-ти-три-ти-ти, да мушка ж-ж-жу, ж-жу, ж-жу пролетит. Вот в какой тишине мы всю жизнь и жили!

- Ну, а вас же самих с сестрицей на волю она не отпустила? - спросил кто-то, когда карлик хотел встать, окончив свою повесть.

- На волю? Нет, сударь, не отпускали. Сестрица, Марья Афанасьевна, были приписаны к родительской отпускной, а меня не отпускали. Они, бывало, изволят говорить: "После смерти моей живи где хочешь (потому что они на меня капитал для пенсии положили), а пока жива, я тебя на волю не отпущу". - "Да и на что, говорю, мне, матушка, она, воля? Меня на ней воробьи заклюют".

- Ах ты, маленький этакой! - воскликнул в умилении Ахилла.

- Да, а что вы такое думаете? И конечно-с заклюют, - подтвердил Николай Афанасьевич. - Вон у нас дворецкий Глеб Степанович, какой был мужчина, просто красота, а на волю их отпустили, они гостиницу открыли и занялись винцом и теперь по гостиному двору ходят да купцам за грош "скупого рыцаря" из себя представляют. Разве это хорошо.

- Он ведь у нее во всем правая рука был, Николай-то Афанасьевич, - отозвался Туберозов, желая возвысить этим отзывом заслуги карлика и снова наладить разговор на желанную тему.

- Служил, батушка, отец протоиерей, по разумению своему служил. В Москву и в Питер покойница езжали, никогда горничных с собою не брали. Терпеть женской прислуги в дороге не моглп. Иволят, бывало, говорить: "Все эти Милитрисы Кирбитьевны квохчут, да в гостиницах по коридорам расхаживают, да знакомятся, а Николаша, говорят, у меня как заяц в угле сидит". Они ведь меня за мужчину вовсе не почитали, а все: заяц. Николай Афанасьевич рассмеялся и добавил:

- Да и взаправду, какой же я уж мужчина, когда на меня, извините, ни сапожков и никакого мужского платья готового нельзя купить - не придется. Это и точно их слово справедливое было, что я заяц.

- Трусь! трусь! трусь! - заговорил, смеясь и оглаживая карлика по плечам, Ахилла.

- Но не совсем же она тебя считала зайцем, когда хотела женить? - отозвался к карлику исправник Порохонцев.

- Это, батушка Воин Васильич, было. Было, сударь, - добавил он, все понижая голос, - было.

- Неужто, Николай Афанасьич, было? - откликнулось разом несколько голосов.

Николай Афанасьевич покраснел и шепотом уронил:

- Грех лгать - было.

Все, кто здесь на это время находились, разом пристали к карлику:

- Голубчик, Николай Афанасьич, расскажите про это?

- Ах, господа, про что тут рассказывать! - отговаривался, смеясь, краснея и отмахиваясь от просьб руками, Николай Афанасьевич.

Его просили неотступно; дамы брали его за руки, целовали его в лоб; он ловил на лету прикасавшиеся к нему дамские руки и целовал их, но все-таки отказывался от рассказа, находя его долгим и незанимательным. Но вот что-то вдруг неожиданно стукнуло о пол, именинница, стоявшая в эту минуту пред креслом карлика, в испуге посторонилась, и глазам Николая Афаанасьевича представился крленопреклоненный, с воздетыми кверху руками, дьякон Ахилла,

- Душка! - мотая головой, выбивал Ахилла. - Расскажи, как тебя женить хотели!

- Скажу, все расскажу, только поднимитесь, отец дьякон.

Ахилла встал и, обмахнув с рясы пыль, самодовольно возгласил:

- Ага! А что-с? А то, говорят, не расскажет! С чего так не расскажет? Я сказал - выпрошу, вот и выпросил. Теперь, господа, опять по местам, и чтоб тихо; а вы, хозяйка, велите Николаше за это, что он будет рассказывать, стакан воды с червонным вином, как в домах подают.

Все уселись, Николаю Афанасьевичу подали стакан воды, в который он сам впустил несоклько капель красного вина, и начал новую о себе повесть.



ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ



- То, господа, было вскоре после французского замирения, как я со в бозе почившим государем императором разговаривал.

- Вы с государем разговаривали? - сию же минуту перебили рассказчика несколько голосов.

- А как бы вы изволили полагать? - отвечал с тихою улыбкой карлик. - Да-с; с самим императором Александром Павловичем говорил и имел рассудок, как ему отвечать.

- Ха-ха-ха! Вот, бог меня убей, шельма какая у нас этот Николавра! - взвыл вдруг от удовольствия дьякон Ахилла и, хлопнув себя ладонями по бедрам, добавил: - Глядите на него - маленький, а между тем он, клопштос, с царем разговаривал.

- Сиди, дьякон, смирно, сиди спокойно, - внушительно произнес Туберозов.

Ахилла показал руками, что он более ничего не скажет, и сел.

Рассказ начался снова.

- Это как будто от разговора моего с государем императором даже и начало имело, - спокойно заговорил Николай Афанасьевич. - Госпожа моя, Мпрфа Андревна, имела желание быть в Москве, когда туда ждали императора после вмесветной его поледы над Наполеоном Бонапарте. Разумеется, и я в этой поездке, по их воле, при них находился. Они, покойница, тогда уже были в больших летах и, по нездоровью своему, порядочно стали гневливя и обидчивы. Молодым господам по этой причине в дому у нас было скучно, и покойница это видели и много за это досадовали, а больше всех на Алексея Никитича сердились, что не так, полагали, верно у них в доме порядок устроен, чтобы всем весело было, и что чрез то их все забывают. Вот Алексей Никитич и достали маменьке приглашение на бал, на который государя ожидали. Марфа Андревна не скрыли от меня, что это им очень большое удовольствие доставило. Сделали они себе к этому балу наряд бесценный и для меня французу портному заказали синий фрак галицкого сукна с золотыми пуговицами, панталоны, - сударыни, простите, - жилет, галстук - все белое; манишку с гофреями и пряжки на башмаки, сорок два рубля заплатили. Алексей Никитич для маменькина удовольствия так упросили, чтоб и меня можно было туда взять. Приказано было метрдотелю, чтобы ввесть меня в оранжерею при доме и напротив самого зала, куда государь войдет, в углу где-нибудь между цветами поставить. Так это, милостивые государи, все и исполнилось, но не совсем. Поставил меня, знаете, метрдотель в угол у большого такого дерева, китайская пальма называется, и сказал, чтоб я держался и. смотрел, что отсюда увижу. А что оттуда увидать можно? ничего. Вот я, знаете, как Закхей Мытарь, цап-царап, да и взлез на этакую маленькую искусственную скалу, взлез и стою под пальмой. В зсле шум, блеск, музыка; а я хоть и на скале под пальмой стою, а все ничего не вижу, кроме как одни макушки да тупеи. Только вдруг все эти головы засуетились, раздвинулись, и государь с князем Голицыным прямо и входит от жара в оранжеею. И еще то, представьте, идет не только что в оранжерею, а даже в самый тот дальний угол прохладный, куда меня спрятали. Я так, сударыни, и засох. На скале-то засох и не слезу.

- Страшно? - спросил Туберозов.

- Как вам доложить? не страшно, но как будто волненье.

- А я бы убег, - сказал, не вытерпев, дьяаон.

- Чего же, сударь, бежать? Не могу сказать, чтобы освсем ни капли не испугался, но не бегал. А его величество тем часом все подходят, подходят; уже я слышу даже, как сапожки на них рип-рип-рип; вижу уж и лик у них этакий тихий, взрак ласковый, да уж, знаете, на отчаянность уж и думаю и не думаю, зачем я пред ними на самом на виду явлюсь? Только государь вдруг этак головку повернули и, вижу, изволили вскинуть на меня свои очи и на мне их и остановили.

- Ну! - крикнул, бледнея, дьякон.

- Я взял да им поклонился.

Дьякон вздохнул и, сжав руку карлика, прошептал:

- Сказывай же, сделай милость, скорее, не останавливайся!

- Они посмотрели на меня и изволят князю Голицыну говорить по-французски: "Ах, какой миниатюрный экземпляр! чей, любопытствуют, это такой?" Князь Голицын, вижу, в затруднительности ответить; а я, как французскую речь могу понимать, сам и отвечаю: "Госпожи Плодомасовой, ваше императорскоа величество". Государь обратился ко мне и изволят меня спрашивать: "Како йвы нации?" - "Верноподданный, говорю, вашего императорского величества". - "И русский уроженец?" - изволят спрашивать, а я опять отвечаю: "Из крестьян, говорю, верноподданный вашего императорского величества". Император и рассмеялись. "Bravo, - изволили пошутить, - bravo, mon petit sujet fidele", {Браво, браво, мой маленький верноподданный (франц.)} - и ручкой этак меня за голову к себе и пожали.

Николай Афанасьевич понизил голос и сквозь тихую улыбку, как будто величайшую политическую тайну, шепотом добавил:

- Ручкой-то своею, знаете, взяли обняли, а здесь... неприметно для них пуговичкой обшлага нос-то мне совсем чувствительно больно придавили.

- А ты же ведь ничего... не закричал? - спросил дьякон.

- Нет-с, что вы, батушка, что вы? Как же можно от ласк государя кричать? Я-с, - заключил Николай Афанасьевич, - только как они выпустили меня, я поцеловал их ручку... что счастлив и удостоен чести, и тольео и всего моего разговора с их величеством было. А после, разумеется, как сняли меня из-под пальмы и повезли в карете домой, так вот тут уж я все плакал.

- Отчего же после-то плакать? - спросил Ахилла.

- Да как же отчего? Мало ли отчего-с? От умиления чувств плачешь.

- Маленький, а кмк чувствует! - воскликнул в восторге Ахилла.

- Ну-с, позвольте! - начал снова рассказчик. - Теперь только что это случайное внимание императора по Москве в некоторых домах разгласилось, покойница Марфа Андревна начали всюду возить меня и показывать, и я, истину вам докладываю, не лгу, я был тогда самый маленький каршик во всей Мочкве. Но недолго это было-с, всего одну зиму...

Но в это время дьякон ни с того ни с сего вдруг оглушительно фыркнул и, свесив голову зв спинку стула, тихо захохотал.

Заметя, что его смех остановил рассказ, он приподнялся и сказал:

Страница 28 из 61 Следующая страница