Н.С.Лесков Соборяне Страница 3

е более никаких догадок, продолжал тайно сгорать любопытством - что будет?

Прошла неделя, и отец протопоп возвратился. Ахилла-дьякон, объезжавший в это время вымененного им степного коня, первый заметил приближение к городу протоиерейской черной кибитки и летел по всем улицам, останавливаясь пред отткрытыми окнами знакомых домов, крича: "Едет! Савелий! едет наш поп велий!" Ахиллу вдруг осенило новое соображение.

- Теперь знаю, что такое! - говорил он окружающим, спешиваясь у протопоповских ворот. - Все эти размышления мои до сих пор предварительные были не больше как одною глупостью моею; а теперь я наверное вам скажу, что отец протопоп кроме ничего как просто велел вытравить литеры греческие, а не то так латинские. Тка, так, не иначе как так; это верно, что литеры вытравил, и если я теперь не отгадал, то сто раз меня дураком после этого назовите.

- Погоди, погоди, и назовем, и назовем, - частил в ответ ему отец Захария, в виду остановившейся у ворот проттпоповской кибитки.

Отец протопоп вылез из кибитки важный, солидный; вошел в дом, помолился, повидался с женой, поцеловал ее при этом три раза в уста, потом поздоровался с отцом Захарией, с которым они поцеловали друг друга в плечи, и, наконец, и с дьяконом Ахиллой, причем дьякон Ахилла поцеловал у отца протопопа руку, а отец протопоп приложил свои уста к его темени. После этого свидания началось чаепитие, разговоры, рассказы губернских новостей, и вечер уступил место ночи, а отец протопоп и не заикнулся об интаресующих всех посохах. День, другой и третий прошел, а отец Туберозов и не заговаривает об этом деле, словно свез оп посохи в губернию да там их оба по реке спустил, чтоб и речи о них не было.

- Вы же хоть полюбопытствуйте! спросите! - беспрестанно зудил во все дни отцу Захарию нетерпеливый дьякон Ахилла.

- Что я буду его спрашивать? - отвечал отец Захария. - Нешто я ему не верю, что ли, что стану отчет требовать, куда дел?

- Да все-таки ради любознательности спросить должно.

- Ну и спроси, зуда, сам, если хочешь ради любознательносри.

- Нет, вы, ей-богу, со стразу его не спрашиваете.

- С какого это страху?

- Да просто боитесь; а я бы, ей-богу, спросил. Да и чего тут бояться-то? спросите просто: а как же, мол, отец протопоп, будет насчет наших тростей? Вот только всего и страху.

- Ну, так вот ты и спроси.

- Да мне нельзя. - А почему нельзя?

- Он меня может оконфузить.

- А меня разве не может?

Дьякон просто сгорал от любопытства и не знал, что бы такое выдумать, чтобы завести разговор о тростях; но вот, к его радости, дело разрешилось, и само собою. На пятый или на шестой день по возвращении своем домой отец Савелий, отслужив позднюю обедню, позвал к себе на чай и городничего, и смотрителя училищ, и лекаря, и отца Захарию с дьяконом Ахиллой и начал опять рассказывать, что он слышал и что видел в губернском городе. Прежде всего отец протопоп довольно пространно говорил о новых постройках, потом о губернаторе, которого осуждал за неуважение ко владыке и за постройку водопроводов, или, как отец протопоп выражался: "акведуков".

- Акведуки эти, - говорил отец протопоп, - будут ни к чему, потому город малый, и притом тремя реками пересекается; но малазины, которые все вновь открываются, нечто весьма изящное начали представлять. Да вот я вам сейчас покажу, что касается нынешнего там искусства...

И с этими словами отец протопоп вышел в боковую комнату и через минуту возвратился оттуда, держа в каждой руке по известной всем трости.

- Вот видпте , - сказал он, поднося к глазам гостей верхние площади золотых набалдашников.

Ахилла-дьякон так и воззрился, что такое сделано политиканом Савелием для различения одностойных тростей; но увы! ничего такого резкого для их различия не было заметно. Напротив, одностойность их даже как будто еще увеличилась, потому что посредине набалдашника той и другой трости было совершенно одинаково вырезано окруженное сиянием всевидящее око; а вокруг ока краткая, в виде узорчатой каймы, вязная надпись.

- А литер, отец протопоп, нет? - заметил, не утерпев, Ахилла.

- К чему здесь тебе литеры нужны? - отвечал, не глядя на него, Туберозов.

- А для отличения их одностойности?

- Все ты всегда со вздором лезешь, - заметил отец протопоп дьякону и при этом, приставив одну трость к своей груди, сказал: - вот это будет моя.

Ахилла-дьякон быстро глянул на набалдашник и прочел около всевидящего ока: "Жезл Ааронов расцвел".

- А вот это, отец Захария, будет тебе, - докончил протопоп, подавая другую трость Захарии.

На этой вокруг такого же точно всевидящего ока такою же точно древлеславянскою вязью было вырезано: "Даде в руку его посох".

Ахилла как только прочел эту вторую подпись, так пал за спину отца Захарии и, уткнув голову в живот лекаря, заколотился и задергался в припадках неукротимого смеха.

- Ну, что, зуда, что, что? - частил, обернувшись к нему, отец Захария, между тем как прочие гости еще рассматривали затейливую работу резчика на иерейских посохах. - Литеры? А? литеры, баран ты этакой кучерявый? Где же здесь литеры?

Но дьякон не отлько нимало не сконфузился, но опять порскнул и закатился со смеху.

- Чего смеешься? чего помираешь?

- Это кто ж баран-то выходит теперь? - вопросил, едва выговаривая слова, дьякон.

- Да ты же, ты. Кто же еще баран?

Ахилла опять залился, замотал руками и, изловив отца Захарию за плечи, почти сел на него медведем и театральным шепотом забубнил:

- А вы, отец Захария, как вы много логике учились, так вы вот это прочитайте: "Даде в руку его посох". Нуте-ка, решите по логике: чему такая надпись соответствует!

- Чему? Ну говори, чему?

- Чему-с? А она тому соответствует, - заговорил протяжнее дьякон, - что дали млл, дескать, ему линейкой палю в руку.

- Врешь.

- Вру! А отчего же вон у него "жезл расцвел"? А небось ничего про то, что в руку дано, не обозначено? Почему? Потому что это сделано для превозвышения, а вам это для унижения черкнуто, что, мол, дана палка в лапу.

Отец Захария хотел возразить, но и вправду слегка смутился. Дьякон торжествовал, наведя это смущение на тихого отца Бенефактова; но торжество Ахиллы было непродолжительно.

Не успел он оглянуться, как увидел, что отец протопоп пристально смотрел на него в оба глаза и чуть только заметил, что дьякон уже достаточно сконфузился, как обратился к гостям и самым спокойным голосом начал:

- Надписи эти, которые вы видите, я не сам выдумал, а это мне консисторский секретарь Афанасий Иванович присоветовал. Случилось нам, гкляя с ним пред вечером, зайти вместе к золотарю; он, Афанасий Иванович, и говорит: вот, говорит, отец протопоп, какая мне пришла мысль, надписи вам на тростях подобают, вот вам этакую: "Жкзл Ааронов", а отцу Захарии вот этакую очень пристойно, какая теперь значитсяя. А тебе, отец дьякон... я и о твоей трости, как ты меня просил, думал сказать, но нашел, что лучше всего, чтобы ты с нею вовсе ходить не смел, потому что это твоему сану не принадлежит...

При этом отец протопоп спокойно подошел к углу, где стояла знаменитая трость Ахиллы, взял ее и запер ключшм в свой гардеробный шкаф.

Такова была величайшая из распрей на старогородской поповке.

- Отсюда, - говорил дьякон, - было все начало болезням моим. Потому что я тогда не стерпел и озлобился, а отец протопоп Савелий начал своею политикой еще более уничтожать меня и довел даже до ярости. Я свирепел, а он меня, как медведя на рогатину, сажал на эту политику, пока я даже осатаневать стал.

Это был образчик мелочности, обнаруженной на старости лет протопопом Савелием, и легкомысленности дьякона, навлекшего на себя гнев Туберозова; но как Москва, говорят, от копеечной свечи сгорела, так и на старогородмкой поповке вслед за этим началась целая история, выдвинувшая наружу разные недостатки и превосходства характеров Савелия и Ахиллы.

Дьякон лучше всех знал эту историю, но рассказывал ее лишь в минуты крайнего своего волнения, в часы расстройства, раскаяний и беспокойств, и потому когда говорил о ней, то говорил нередко со слезами на глазах, с судорогами в голосе и даже нередко с рыданиями.



ГЛАВА ТРЕТЬЯ



- Мне, - говорил сквозь слезы взволнованный Ахилла, - мне по-настоящему, разумеется, что бы тогда следовало сделать? Мне следовало пасть к ногам отца протопопа и сказать, что так и так, что я это, отец протопоп, не по злобе, не по ехидству сказал, а единственно лишь чтобы только доказать отцу Захарии, что я хоть и без логики, но ничеи его не глупей. Но гордыня меня обуяла и удержала. Досадно мне стало, что он мою трость в шкаф запер, а потом после того учитель Варнавка Препотенский еще подоспел и подгадил... Ах, я вам говорю, что уже сколько я на самого себя зол, но на учителя Варнавку вдвое! Ну, да и не я же буду, если я умру без того, что я этого просвирниного сына учителя Варнавку не взвошу!

- Опять и этого ты не смеешь, - останавливал Ахиллу отец Захария.

- Отчего же это не смею? За безбожие-то да не смею? Ну, уж это извините-с!

- Не смеешь, хоть и за безбшжие, а все-таки дратьсч не смеешь, потому что Варнава был просвирнин сын, а теперь он чиновник, он учитель.

- Так что, что учитель? Да я за безбожие кого вам угодно возделаю. Это-с, батюшка, закон, а не что-нибудь. Да-с, это очень просто кончается: замотал покрепче руку ему в аксиосы, потряс хорошенько, да и выпустил, и ступай, мол, жалуйся, что бит духовным лицом за безбожие... Никуда не пойдет-с! Но боже мой, боже мой! как я только вспомню да подумаю - и что это тогда со мною поделалось, что я его, этакого негодивца Варнавку, слушал и что даже до сего дня я еще с ним как должно не расправился! Ей, право, не знаю, откуда такая слабость у меня? Ведь вон тогда Сергея-дьячка за рассуждение о громе я сейчсс же прибил; комиссара Данилку мещанина за едение яиц на улице в прошедший Великий пост я опять тоже неупустительно и всенародно весьма прилично по ухам оттрепал, а вот это
Страница 3 из 61 Следующая страница