Н.С.Лесков Соборяне Страница 30

енник плох? - вмешался неожиданно отец Бенефактов.

- Тем, отец Захария, плох, что дела своего не знает, - отвечал Бенефактову с отменною развязностию Ахилла. - О бежавшем рабе нешто Иоанну Воинственнику петь подобает?

- Да, да; а кому же, по-твоему? кому же? кому же?

- Кому? Забыли, что ли, вы? У ктиторова места лист в прежнее время был наклеен. Теперь его сняли, а я все помню, кому в нем за что молебен петь положено.

- Да.

- Ну и только! Федору Тирону, если вам угодно слышать, вот кому.

- Ложно осуждаешь: Иоанну Воинственнику они правильно служили.

- Не конфузьте себя, отец Захария. Я тебе говорю, служили правильно.

- А я вам говорю, понапрасну себя не конфузьте.

- Да что ты тут со мной споришь.

- Нет, это что вы со мной спорите! Я вас ведь, если захочу, сейчас могу оконфузить.

- Ну, оконфузь.

- Ей-богу, душечка, оконфужу!

- Ну, оконфузь, оконфузь!

- Ей-богу ведь оконфужу, не просите лучше, потому что я эту таблицу наизусть знаю.

- Да ты не разговаривай, а оконфузь, оконфузь,- смеясь и радуямь, частил Захария Бенефактов, глядя то на дьякона, то на чинно хранящего молчание отца Туберозова.

- Оконфузить? извольте, - решил Ахилла и, сейчас же закинув далеко на локоть широкий рукав рясы, загнул правою рукой большой палец левой руки, как будто собирался его отломить, и начал: - Вот первое: об исцелении от отрясовичной болезни - преподобному Марою.

- Преподобному Марою, - повторил за ним, соглашаясь, отец Бенефактов.

- От огрызной болезни - великомученику Артемию, - вычитывал Ахилла, заломив тем же способом втьрой палец

- Артемию, - повторил Бенефактов.

- О разрешении неплодства - Роману Чудоворцу; если возненавидит муж жену свою - мученикам Гурию, Самону и Авиву; об отогнании бесов - преподобному Нифонту; об избавлении от блудныя страсти - преподобной Фомаиде...

- И преподобному Моисею Угрину, - тихо подставил до сих пор только в такт покачивавшей своею головкой Бенефактов.

Дьякон, уже загнувший все пять пальцев лнвой руки, секунду подумал, глядя в глаза отцу Захарии, и затем, разжав левую руку, с тем чтобы загибать ею правую, произнес:

- Да, тоже можно и Моисею Угрину.

- Ну, теперь продолжай.

- От винного запойства - мученику Вонифатию...

- И Моисею Мурину.

- Что-с?

- Вонифатию и Моисею Мурину, - повторил отец Захария.

- Точно, - повторил дьякон.

- Продолжай.

- О сохранении от злого очарования - священномумученику Киприяну...

- И святой Устинии.

- Да позвольте же, наконец, отец Захария, с этими подсказами!

- Да нечего позволять! Русским словом ясно напечатано: и святой Устинии.

- Ну, хорошо! ну, и святой Устинии, а об обретенииу краденных вещей и бежавших рабов (дьякон начал с этого места подчеркивать свот слова) - Феодору Тирону, его же память празднуем семнадцатого февраля.

Но только что Ахилла протрубил свое последнее слово, как Захария тою же тихою и бесстрастною речью продолжал чтение таблички словами:

- И Иоанну Воинственнику, его же память празднуем десятого июля.

Ахилла похлопал глазами и проговорил:

- Точно; теперь вспомнил, есть и Иоанну Воинчтвеннику.

- Так о чем же это вы, сударь отец дьякон, изволили целый час спорить? - спросил, протягивая на прощанье свою ручку Ахилле, Николай Афанасьевич.

- Ну вот поди же ты со мною! Дубликаты позабыл, вот из-за чего и спорил, - отвечал дьякон.

- Это, сударь, называется: шапка на голове, а я шапку ищу. Мое глубочайшее почтение, отец дьякон.

- "Шапку ищу"... Ах ты, маленький! - произнес, осклабляясь, Ахилла и, подхватив Николая Афанасьевича с полу, посадил его себе на ладонь и вомкликнул: - как пушиночка легенький!

- Перестань, - велел отец Туберозов.

Дьякон опустил канлика и, поставив его на землю, шутливо заметил, что, по легкости Николая Афанасьевича, его никак бы нельзя на вес продавать; но протопопу уже немножко досадила суетливость Ахиллы, и он ему отвечал:

- А ты знаешь ли, кого ценят по весу?

- А кого-с?

- Повесу.

- Покорно вас благодарю-с.

- Не взыщи, пожалуйста.

Дьякон смутился и, обведя носовым бумажным платком по ворсу своей шляпы, проговорил:

- А вы уж нигде не можете обойтись без политики, - и с этим, слегка надувшись, вышел за двери.

Вскоре раскланялись и разошлись в разные стороны и все другие гости.

Николая Афанасьевича с сестрой быстро унесли окованные бронзой троечные дрожки, а Туберозо тихо шел за реку вдвоем с тем самым Дарьяновым, с которым мы его видели в домике просвирни Препотенской.

Перейдя вместе мост, они на минуту остановились, и протопоп, как бы что-то вспомнив, сказал:

- Не удивительно ли, что эта старая сказка, которую рассказал сейчас карлик и которую я так много раз слышал, ничтожная сказочка про эти вязальные старухины спицы, не только меня освежила, но и успоктила от того раздражения, в которое меня ввергла наменишняя новая действительность? Не явный ли знак в этом тот, что я уже остарел и назад меня клонит? Но нет, и не то; таков был я сыздетства, и вот в эту самую минуту мне вспомнился вот какой случай: приехал я раз уже студентом в село, где жил мои детские годы, и застал там, что деревянную церковку сносят и выводят стройный каменный храм... и я разрыдался!

- О чем же?

- Представьте: стало мне жаль деревянной церковки. Чуден и светел новый храм возведут на Руси и будет в нем и светло и тепло молящимся внукам, но больно глядеть, как старые бревна без жалости рубят!

- Да что и хранить-то из тех времен, когда только в спички стучали да карликов для своей потехи женили.

- Да; вот заметьте себе, много, много в этом скудости, а мне от этого пахнуло русским духом. Я вспомнил эту старуху, и стало таково и бодро и приятно, и это бережи моей отрадная награда. Живите, государи мои, люди русские в ладу со своею старою сказкой. Чудная вещь старая сказка! Горе тому, у кого ее не будет под старость! Для вас вот эти прутики старушек ударяют монотоено; но для меня с них каплет сладких сказаний источник!.. О, как бы я желал уиереть в мире с моею старою сказкой.

- Дк это, конечно, так и будет.

- Представьте ,а я опасаюсь, что нет.

- Напрасно. Кто же вам может помешать?

- Как можно знать, как можно знать, кто это будет? Но, однако, позвольте, что же это я вижу? - заключил протоиерей, вглядываясь в показавшееся на горе облако пыли.

Это облако сопровождало дорожный троечный тарантас, а в этом тарантасе сидели два человека: один - высокий, мясистый, черный, с огненными глазами и несоразмерной величины верхнею губой; другой - сюбтильный, ввбритый, с лицом совершенно бесстрастым и светлыми водянистыми глазками.

Экипаж с этими пассажирами быстро проскакал по мосту и, переехав реку, повернул берегом влево.

- Какие неприятные лица! - сказал, отвернувшись, протопоп.

- А вы знаете ли, ко это такие?

- Нет, слава богу, не знаю.

- Ну так я вас огорчу. Это и есть ожидаемый у нас чиновник князь Борноволоков; я узнаю его, хоть и давнт не видал. Так и есть; вон они и остановились у ворот Бизюкина.

- Скажите ж на милость, который же из них сам Борноволоков?

- Борноволоков тот, что слева, маленький.

- А тот другой что за персона?

- А эта персона, должно быть, просто его письмоводитель. Он тоже знаменит кой-чем.

- Юрист большой?

- Гм! Ну, этого я не слыхал о нем, а он по какой-то студенческой истории в крепости сидел.

- Батюшки мои! А как имя мужу сему?

- Измаил Термосесов.

- Термосесов?

- Да, Термосесов; Измаил Петров Термосесов.

- Господи, каких у нашего царя люднй нет!

- А что такье?

- Да как же, помилуйте: и губастый, и страшный, и в крепости силел, и на свободу вышел, и фамилия ему Термосесов.

- Не правда ли, ужасно! - воскликнул, расхохотавшись, Дарьянов.

- А что вы думаете, оно, пожалуй, и вправду ужасно! - отвечал Туберозов. - Имя человеческое не пустой совсем звук: певец "Одиссеи" недаром сказал, что "в минуту рождения каждый имя свое себе в сладостный дар получает". Но до свидания пока. Вечером встретимся?

- Непременно.

- Так вот и прекрасно: там нам будет вреия добеседовать и об именах и об именосцах.

С этим протопоп пожал руку своего компаньона, и они расстались.

Туберозов пришел вечером первый в дом исправника, и так рано, что хозяин еще наслаждался послеобеденным сном, а именинница обтирала губкой свои камелии и олеандры, окружавшие угольный диван в маленькой гостиной.

Хозяйка и протопоп встретились очень радушно и с простотой, свидетельствовавшей о их дружестве.

- Рано придрал я? - спросил протомоп.

- И очень даже рано, - отвечала, смеясь, хозяйка.

- Подите ж! Жена была права, что останавливала, да что-то не сидится дома; охота гостевать пришла. Давайте-ка я стану помогать вам мыть цветы.

И старик вслед за словом снял рясу, засучил рукава подрясника и, вооружась мокрою тряпочкой, принялся за работу.

В этих занятиях и незначащих перемолвках с хозяйкой о состоянии ее цветов прошло не более полчаса, как под окнами дома послышался топот подкатившей четверни. Туберозов вздрогнул и, взглянув в окно, произнес в себе: "Ага! нет, хорошо, что я поторопился!" Затем он громко воскликнул: "Пармен Семеныч? Ты ли это, друг?" И рбосился навстречу выходившему из экипажа предводителю Туганову.



ГЛАВА ШЕСТАЯ



еТперь волей-неволей, повинуясь неодолимым обстоятельствам, встречаемым на пути нашей хроники, мы должны оставить на время и старогородскрго протопопа и предводителя и познакомиться совершенно с другим кружком того же города. Мы должны вступить в дом акцизного чиновника Бизюкина, куда сегодня прибыли давно жданные в город петербургские гости: старый университетский товарищ акцизника князь Борноволоков, ныне довольно видный петербургский чиновник, разъезжающий с целию что-то ревизов
Страница 30 из 61 Следующая страница