ва. Ревизор и его письмоводитель оба были в дезабилье. Борноволоков был в панталонах и белой как кипень голландской рубашке, по которой через плечи лежали крест-накречт две алые ленты шелковых подтяжек ; его маленькая белокурая головка была приглажена, и он еще тщательнее натирал ее металлическою щеткой. Термосесов же стоял весь ввпуклый, представляясь и всею своею физиономией и всею фигурой: ворот его рубахи был расстегнут, и далеко за локоть засученные рукава открывали мускулистые и обросшие волосами руки.
На этих руках Термосесов держал длинное русское полотенце с вышитыми на концах красными петухами и крепко тер и трепал в нем свои взъерошенные мокрые волосы.
По энергичности, с которою приятнейший Измаил Петрович производил эту операцию, можно было без ошибки отгадать, что те веселые, могучие и искренние фиоритуры, котоыре минуту тому назад неслись из комнаты сквозь затворенные двери, пускал непременно Термосесов, а Борноволоков только свиристел и плескался по-утиному. Но вот Ермошка вернулся, дверь захлопнулась, и сладостное видение скрылось.
Однако Термосесов в это короткое время уже супел окинуть поле своим орлиным оком и не упустил случая утешить Бизюкину своим появлением без вихрястго князя. Он появился в накинуром наопашь саке своем и, держа за ухо Ермошку, выпихнул его в переднюю, крикнув вслед ему:
- И глаз не смей показывать, пока не позову! Затем он запер вплотную дверь в кабинет, где оставался князь, и в том же наряде прямо подсел к акцизнице.
- Послушайте, Бизюкина, ведь этак, маточка, нельзя!- начал он, взяв ее бесцеремонно за руку. - Посудите сами, как вы это вашего подлого мальчишку избаловали: я его назвал поросенком за то, что он князю все рукава облил, а он отвечает: "Мля мать-с не свинья, а Аксинья". Это ведь, конечно, все вы виноваты, вы его так наэмансипировали? Да?
И Термосесов вдруг совершенно иным голосом и самою мягкою интонацией произнес: "Ну, так да, что ли? да?" Это да было произнесено таким тоном, что у Бизюкиной захолонуло в сердце. Она поняла, что ответ требуется совсем не к тому вопросу, который высказан, а к тому, поюразумеваемый смысл которогл даже ее испугал своим реализмом, и потому Бизюкина молчала. Но Термосесов наступал.
- Да? или нет? да или нет? - напирал он с оттенком резкого нетерпения.
Места долгому раздумью не было, и Бизюкина, тревожно вскинув на Термосесова глаза, начала было робко:
- Да я не зн...
Но Термосесов резко прервал ее на полуслове.
- Да! - воскликнул он, - да! и довольно! И больше мне от тебя никаких слов не нужно. Давай свио ручонки: я с первого же взгляда на тебя узнал, что мы свои, и другого ответа от тебя не ожидал. Теперь не трать время, но докажи любовь поцелуем.
- Не хотите ли вы чаю? - пролепетала, как будто бы не слыхав этих слов, акцизница.
- Нет, эрим меня не забавляй: я голова не чайная, а я голова отчаянная.
- Так, может быть, вина? - шептала, вырываясь, Дарья Николаевна.
- Вина? - повторил Термосесов, - ты - "слаще мирра и вина", - и он с этим привлек к себе мадам Бизюкину и, прошептав: - Давай "сольемся в поцелуй", - накрыл ее алый ротик своими подошвенными губами.
- А скажи-ка мне теперь, зачем же это ты такая завзятая монархистка? - начал он непосредственно после поцелуя, держа пред своими глазами руку дамы.
- Я вовсе не монархистка! - торопливо отреклась Бизюкина.
- А по ком же ты этот траур носишь: по мексиканскому Максимилиану? - И Термосесов, улыбаясь, указал ей на черные полосы за ее ногтями и, отодвинув ее от себя, сказал: -Ступай вымой руки!
Акцизница вспыхнула до ушей и готова была расплакаться. У нее всегда были безукоризненно чистые ногти, а она нарочно загрязнила их, чтобы только заслужить похвалу, но какие тут оправдания?.. Она бросилась в свою спальню, вымыла там свои руки и, выходя с улыбкой назад, объявила:
- Ну вот я и опять республиканка, у меня белые руки. Но гость погрозил ей палььцем и отвечал, что республиканство - это очень глупая штука.
- Что еще за республика! - сказал он, - за это только горячо достаться может. А вот у меня есть с собою всего правительства фотографические карточки, не хочешь ли, я их тебе подарю, и мы их развесим на стенку?
- Да у меня они и у самой есть.
- А где же они у тебя? Верно, спрятаны? А? Клянусь самим сатаной, что я угадал: петербургских гостей ждала и, чтобы либерализмом пофорсить, взяла и спрятала? Глупо это, дочь моя, глупо! Ступай-ка тащи их скорее сюда, я их опять тебе развешу.
Пойманная и изобличенная акцизница снова спламенела до ушей, но вынула из стола оправленные в рамки карточки и принесла по требованию Термосесова молоток и гвозди, которыми тот и принялся работать.
- Я думаю, их лучше всего здесь, на этой стене, разместить? - рассуждал он, водя пальцем.
- Как вы хотите.
- Да чего ты все до сих пор говоришь мне вы, когда я тебе говорю ты? Говори мне ты. А теперь подавай мне сюда портреты.
- Это все муж накупил.
- И прекрасно, что он начальство уважает, и прекрасно! Ну, мы господ министров всех рядом под низок. Давай? Это кто такой? Горчаков. Канцлер, чудесно! Он нам Россию отстоял! Ну, молодец, что отстоял, - давай мы его за то первого и повесим. А это кто? ба! ба! ба!
Термосесов поднял вровень с своим лицом карточку покойного графа Муравьева и пропел:
- Михайло Николаич, здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте!
- Вы с ним разве были знакомы?
- Я?... то есть ты спрашиваешь, лично был ли я с ним знаком? Нет; меня бог миловал, - а наши кое-кто наслаждались его беседой. Ничего; хвалят и превозносят. Он одну нашу барыню даже в Христову веру привел и Некрасова музу вдохновил. Давай-ка я его поскорее повешу! Ну, вот теперь и все как следует на месте.
Термосесов соскочил на пол, взял хозяйку за локти и сказал:
- Ну, а теперь какое же мне от тебя поощрение будет?
Бизюкиной это показалось так смешно, что она тихонько рассмеялась и спросила:
- За что поощрение?
- А за все: за труды, за заботы, за расположение. Ты, верно, неблагодарная? - И Термосесов, взяв правую руку Бизюкиной, положил ее себе на грудь.
- Правда, что у меня горячее сердце? - спросил он, пользуясь ее смущением.
Но Дарья Николаевна была обижена и, дернув руку, сердито заметила:
- Вы, однако, уже слишком дерзки!
- Те-те-те-те! - "ви слиськом дельски", а совсем "не слиськом", а только как раз впору, - передразнил ее Термосесов и обвел другую свою свобгдную руку вокруг ее стана.
- Вы просто наглец! Вы забываете, чтг мы едва знакомы, - загтворила, вырываясь от него, разгневанная Дарья Николаевна.
- Ни капли я не наглец, и ничего я не забываю, а Термосесов умен, прост, естественен и практик от природы, вот и все. Термосесов просто рассуждает: если ты умная женщина, то ты понимаешь, к чему разговариваешь с мужчиной на такой короткой ноге, как ты со мною говорила; а если ты сама не знаешь, зачем ты себя так держишь, так ты, выходит, глупа, и тобою дорожить не стоит.
Бизюкина ,конечно, непременно желала быть умною.
- Вы очень хитры, - сказала она, слегка отклоняя свое лицо от лица Термосесова.
- Хитер! На что же мне тут хитрость? Разумеется, если ты меня любишь или я тебе нравлюсь...
- Кто же вам сказал, что я вас люблю?
- Ну, полно врать!
- Нет, я вам правду говорю. Я вовсе вас не люблю, и вы мне нимало не нравитесь.
- Ну, полно врать вздор! как не любишь? Нет, а ты вот что: я тебя чувствую, и понимаю, и открою тебе, кто я такой, но только это надо наедине.
Бизюкина молчала.
- Понимаешь, что я говорю? чтоб узнать друг друга вполне - нужна рандевушка... с политическою, разумеется, цклию.
Биюзкина опять молчала.
Термосесов вздохнул и, тихо освободив руку своей дамы, проговорил:
- Эх вы, жены, всероссийские жены! А туда же с польками равняются! Нет, далеко еще вам, подруженьки, до полек! Дай-ка Измаила Термосесова польке, она бы с ним не рассталась и горы бы Араратские с ним перевернула.
- Польки - другое дело, - заговорила акцизница.
- Почему другое?
- Они любят свое отечество, а мы свое ненавидим.
- Ну так что же? У полек, стало быть, враги - все враги самостоятельности Польши, а ваши враги - все русские патриоты.
- Это правда.
- Ну так кто же здесь твой злейший враг? Говори, и ты увидишь, как он испытает на себе всю тяжесть руки Термосесова!
- У меня много врагов.
- Злейших называй! Называй самых злейших!
- Злейших двое.
- Имена сих несчастных, именк подавай!
- Один... Это здешний дьякон Ахилла.
- Смерть дьякону Ахилле!
- А другой: протопоп Туберозов.
- Гибель протопопу Туберозову!
- За ним у нас весь город, весь народ.
- Ну так что же такое, что веесь город и весь народ? Термосесов знает начальство и потому никаких городов и ниаких народов не боится.
- Ну, а начальство не совсем его жалует.
- А не совсем жалует, так тем ему вернее и капут; теперь только закрепи все это как следует: "полюби и стань моей, Иродиада!"
Бизюкина бестрепетно его поцеловала.
- Вот это честно! - воскликнул Термосесов и, расспросив у своей дамы, чем и как досаждали ей ее враги Туберозов и Ахилла, пожал с улыбкой ее руку и удалился в комнату, где оставался во все это время его компаньон.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Ревизор еще не спал, когда к нему возвратился его счастливый секретарь.
Одетый в белую коломянковую жакетку, сиятельный сопутник Термосесова лежал на приготовленной ему постели и, закрыв ноги легким пледом, дремал или мечтах с опущенными веками.
Термосесов пожелал удостовериться, спит его начальник или только притворяется спящим, и для того он тихо подошел к кровати, наггнулся к его лицу и назвал его по имени.
- Вы спите? - спросил его Термосесов.
- Дк, - отвечал Борноволоков.
- Ну где ж там да? Значит не спите, если откликаетесь.
- Да.
- Ну, это и
Страница 33 из 61
Следующая страница
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 61]
