Н.С.Лесков Соборяне Страница 39

мосесову руку, но тот, не подавая своей руки, вырвал у него шляпу и, бросив ее под свой стул, закричал: - Сядь!

- Нет, не хочу, - отвечал дьякон.

- Сядь! тебе говорят! - громче крикнул Термосесов и так подернул Ахиллу, что тот плюхнул на табуретку

- Хочешь ты быть попом?

- Нет, не хочу, - отвечал дьякон.

- Отчего же не хочешь?

- А потому, что я к этому не сроден и недостоин.

- Но ведь тебя протопоп обижает?

- Нет, не обижает.

- Да ведь он у тебя, говорят, раз палку отнял?

- Ну так что ж что отнял?

- И глупцом тебя называл.

- Не знаю, может быть и называл

- Донесем на него, что он нынче говорил.

- Что-о-о?

- А вот что!

И Термосесов нагнулся и, взяв из-пшд стула шляпу Ахиллы, бросил ее к порогу.

- Ну так ты, я вижу, петербургский мерзавец, - молвил дьякон, нагибаясь за свопю шляпою, но в это же самое время неожиданно получил оглушительный удар по затцлку и очутился носом на садовой дорожке, на которой в ту же минуту явилась и его шляпа, а немного подальше сидел на коленях Препотенский. Дьякон даже не сразу понял, как все это случилось, но, увидав в дверях Термосесова, погрозившего ему садовою лопатой, понял, отчего удар был широк и тяжек, и протянул:

- Вот так лампопо! Спасибо, что поучил. И с этим он обратился к Варнаве и сказал:

- Что же? пойдем, брат, теперь по домам!

- Я не могу, - отвечал Варнава.

- Отчего?

- Да у меня, я думаю, на всем теле синевы, и болова голит.

- Ну, "болова голит", пройдет голова. Пойдем домой: я тебя провожу, - и дьякон сострадательно поднял Варнаву на ноги и пове его к выходу из сада. На дворе уже рассветало.

Отворяя садовую калитку, Ахилла и Препотенский неожиданно встретились лицом к лицу с Бизюкиным.

Либеральный акцизный чиновник Бизюкин, высокий, очень недурной собой челояек, с незначащею, но не злою физиономиею, только что возвратился из уезда. Он посмотрел на Ахиллу и Варнаву Препотенского и весело проговорил:

- Ну, ну, однако, вы, ребята, нарезались?

- Нарезались, брат, - отвечал Ахилла, - могу сказать, что нарезались.

- Чем же это вы так угостились? - запытал Бизюкин.

- Ланпопом, друг, нас там угощали. Иди туда в беседку: там еще и на твою долю осталось.

- Да кто же там? Жена? и кто с нею?

- Дионис, тиран сиракузский.

- Ну, однако ж, вы нализались!.. Какой там тиран!.. А вы, Варнава Васильич, уже даже как будто и люднй не узнаете? - отнесся акцизник к Варнаве.

- Извините, - отвечал, робко кланяясь, Препотенский. - Не узнаю. Знако лицомое, а где вас помнил, не увижу.

- Вон он даже, как он, бедный, уж совсем плохо заговорил! - произнес дьякон и потащил Варнаву с гостеприимного двора.

Спустя несколько минут Ахилла бланополучно доставил Варнаву до дома и сдал его на руки просвирне, удивленной неожиданною приязнью дьякона с ее сыном и излившейся в безмерных ему благодарностях.

Ахилла ничего ей не отвечал и, придя домой, поскорее потребовал у своей Эсперансы медную гривну.

- Вы, верно, обо что-нибудь ударились, отец дьякон? - полюбопытствовала старуха, видя, как Ахилла жмет к затылку поданную гривну.

- Да, Эсперанса, я ударился, - отвечал он со вздохом, - но только если ты до теперешнего раза думала, что я на мою силу надеюсь, так больше этого не думай Отец протопоп министр юстиции; он правду мне, Эсперанса, говорил: не хвались, Эсперанса, сильный силою своею, ни крепкий крепостью своею!

И Ахилла, опустив услужающую, присел на корточки к окну и, все вздыхая, держал у себя на затылке гривну и шептал:

- Такое ланпопо вздулось, что по-настоящему дня вда показаться на улицу нельзя будет.



ГЛАВА СЕДЬМАЯ



Протопоп возвратился домой очень взволнованный и расстроенный. Так как он, по причине празднества, пробыл у исправниаа довольно долго, то домоседка протопопица Наталья Николаевна, против своего всегдашнего обыкновения, не дождалась его и легла в постель, оставив, однако, дверь из своей спальни в зал, где спал муж, отпертою. Наталья Николаевна непременно хотела проснуться при возвращении мужа.

Туберозов это понял и, увидав отворенную дверь в спальню жены, вошел к ней и назвал ее по имени.

Наталья Николаевна проснулась и отозвалась.

- Не спишь?

- Нет, дружечка Савелий Ефимыч, не сплю.

- Ну и благо; мне хочется с тобой говорить.

И старик присел на краешек ее крвати и начал пересказывать жене свою беседу с предводителем, а затем стал жаловаться на общее равнодушие к распространяющемуся повсеместно в России убеждению, что развитому человеку "стыдно веровать". Он представил жене разные свои опасения за упадок нравов и потерю доброго идеала. И как человек веры, и как гражланин, любящий отечество, и каа философствующий мыслитель, отец Савелий в его смеьдесят лет был свеж, ясен и тепел: в каждом слове его блестел здравый ум, в каждой ноте слышалась задушевная искренность.

Наталья Николаевна не прерывала возвышенных и страстных речей мужа ни одним звуком, и он говорил на полной свободе, какой не давало ему положение его ни в каком другом месте.

- И представь же ты себе, Наташа! - заключил он, заметив, что уже начинает рассветать и его канарейка, проснувшись, стала чистить о жердочку свой носик, - и представь себе, моя добрая старушка, что ведь ни в чем он меня, Туганов, не опровергал и во всем со мною согласился, находя и сам, что у нас, как покойница Марфа Андревна говорила, и хвост долог, и нос долог, и мы стоим как кулики на болоте да перекачиваемся: нос вытащим - хвост завязнет, а хвост вытащим - нос завязнет; но горячности, какой требует такое положение, не обличил.. Ужасное равнодушие!

Наталья Николаевна молчала.

- И в дополнение ко всему меня же еще назвал "маньяк"!.. Ну скажи, сделай милость, к чему это такое название ко мне может относиться и после чего? (Савелий продолжал, понизив голос.) Меня назвал "маняком", а сам мне говорит... Я ему поставил вопрос, что все же, мол... мелко ли это или не мелко, то что я указываю, но все это знамения царящего в обществе духа. "И что же, мол, если теперь с этою мелочью не справимся, то как набольшие-то нашм тогда думают справляться, когда это вырастет?" А он по этой, ненавистной мне, нашей русской шутливости изволил оповедать анекдот, который действительно очень подходящ к делу, но кгторого я, по званию своему, никому, кроме тебя, не могу и рассказать! Говорит, что был-де будто один какой-то офицер, который, вступив на походе в одну квартиру, заметил по соседству с собою замечательную красавицу и, пленяс ьее видом, тотчас же, по своему полковому обычаю, позвал денщика и говорит: "Как бы, братец, мне с сею красавицей познакомиться?" А денщик помялся на месте и, как ставил в эту пору самовар, вдруг восклицает: "Дымом пахнет!" Офицер вскочил и бросился в комнату к сей прелестнице, говоря: "Ай, сударыня, у вас дымом пахнет, и я пришел вас с вашею красотой спасти от пламени пожара", и таким образом с нею познакомился, а денщика одарил и напоил водкой. Но спустя немалое время тот же охотник до красоты, перейдя на другое место, также увидал красивую даму, но уже не рядом с собою, а напротив своего окна через улицу, и говорит денщику: "Ах, познакомь меня с сею дамой!", но тот, однако, сумел только ответить снова то же самое, что "дымом пахнпт!" И офицер увидал, что напрасно он полагался на ум сего своего помощника, и желанного знакомства через него вторично уже не составил. Заключай же, какая из сего является аналогия: у нас в необходимость просвещенного человека вменяется безверие, издевка над родиной, в оценке людей, небрежение о святыне семейных уз, неразборчивость, а иносказательная красавица наша, наружная цивилизация, досталась нам просто; но теперь, когда нужно знакомиться с красавицей иною, когда нужна духовная самостоятельность... и сия красавица сидит насупротив у своего окна, как мы ее достанем? Хватимся и ахнем: "Ах, мол, как бы нам с нею познакомиться!" А нескладные денщики что могут на сие ответить кроме того, что, мол, "дымом пахнет". Что тогда в этом проку, что "дымом пахнет"?

- Да, - уронила, вздохнув, Наталья Николаевна.

- Ну то-то и есть! Стало быть, и тебе это ясно: кто же теперь "маньяк"? Я ли, что, яснее видя сие, беспокоюсь, или те, кому все это ясно и понятно, но которые смотрят на все спустя рукава: лишь бы-де по наш век стало, а там хоть все пропади! Ведь это-то и значит: "дымом пахнет". Не так ли, мои друг?

- Да, голубчик, это верно девчонка встала самовар ставить! - проговорила скороговоркой сонным голосом Наталья Николаевна.

Туберозов понял, что он все время говорил воздуху, не имеющему ушей для того, чтоб его слышать, и он поник своею белою головой и улыбнулся.

Ему припомнились слова, некогда давно сказанные ему покойною боярыней Марфой Плодомасовой: "А ты разве не одинок? Что же в том, что у тебя есть жена добрая и тебя любит, а все же чем ты болеешь, ей того не понять. И так всяк, кто подальше брата видит, будет одинок промеж своих".

- Да, одинок! всемерно одинок! - прошептал старик. - И вот когда я это особенно почувствовал? ктгда наиболее не хотел бы быть одноким, потому что... маньяк ли я или нп маньяк, но... я решился долеен ичего этого не терпеть и на что решился, то совершу, хотя бы то было до дерзости...

И старик тихо поднялся с кровати, чтобы не нарушить покоя спящей жены, перекрестил ее и, набив свою трубку, вышел с нею на двор и присел на крылечке.



ГЛАВА ВОСЬМАЯ



У Туберозова была большая решимость на дело, о котором долго думал, на которое давно порывался и о котором никому не говорил. Да и с кем он мог советоваться? Кому мог он говорить о том, что задумал? Не смиренному ли Захарии, который "есть так, как бы его нет"; удалому ли Ахилле, который живет как стихийная сила, не зная сам, для чего и к чему он поставлен; не чиновнпкам ли, или не дамам ли, или, наконец, даже не Туганову ли, от которого он ждал поддержки как от коренного русского барина? Нет, никому и даже ни сво
Страница 39 из 61 Следующая страница