Н.С.Лесков Соборяне Страница 41

е. Твой Термосесов".

Адресовав письмо на имя Николая Ивановича Иванова, Термосесов погнул запечатанный конверт между двумя пальцами и, убедясь, что таким образом можно прочесть всю его приписку насчет почтмейстерши, крякнул и сказал: "Ну-ка, посмотрим теперь, правду ли говорил вчера Препотенский, что она плдлепливает письма? Если правда, так я благоустроюсь".

С этим он взял письмо и карточки и пошел в почтовую контору. Кроме этого письма, в караане Термосесова лежало другое сочинение, которое он написал в те же ранние часы, когда послал повестку Туберозову. В этом писании значилось:

"Комплот демократических социалистов, маскирующихся патриотизмом, встречается повсюду, и здесь он группируется из чрезвычайно разнообразных элементов, и что всего вредоноснее, так это то, что в этом комплоте уже в значительной степени участвует духовенство - элемент чрезвычайно близкий к народу и потому самый опасный. Результаты печальных промахов либеральной терпимости здесь безмерны и неисчислимы. Скажу одно: с тех пор как некоторым газетам дозволено было истолковать значение, какое имело русское духовенство в Галиции, и наши многие священники видимо стремятся подражать галицким духовным. Они уже не довольствуются одним исполнением церковных треб, а агитируют за свободу церкви и за русскую народность.

Старогородский протопоп Савелий Туберозов, уже не однажды обращавший на себя внимание начальства своим свирепым и дерзким характером и вредным образом мыслей, был многократно и воздерживаем от своих непозволительных поступков, но, однако, воздерживается весьма мало и в сущности полон всяких революционных начал.

Не хочу предрешать, сколько он может быть вреден целям правительства, но я полагаю, что вред, который он может принести, а частию уже и приносит, велик бесконечно. Протопоп Туберозов пользуется здесь большим уважением у всего города, и должно сознаться, что он владеет несомренным умом и притом смелостью, которач, будучи развита долгим потворством начальства, доходит у него до бесстрашия. Такой человек должен бы быть во всех своих действиях ограничен как можно строже, а он между тем говорит обо всем, нимало не стесняясь, и вдобавок еще пользуется правом говорить всенародно в церкви.

Этот духовный элемент, столь близкий к народу, с другой стороны, видимо начинает сближаться и со всею земщиной, то есть с поместным дворянством. Так, например, этот подозрительный протопоп Туберозов пользуется, по-видимому, расположением и покровительством предводителя Туганова, личность и взгляды которого столь вам известны. Г-н Туганов, быв здесь на вечере у здешнего исправника, говорил, что "от земли застят солнце", очевидно разумея под словом земля - народ, а под солнцем - монарха, но а кто же застит, то уже не трудно определить, да, впрочем, он и сам это объяснил, сказав в разговоре, что ор человек земский, а "губернатор калиф на час". И наконец, кроме всего этого, когда ему один здешний учитель, Препотенский, человек совершенно глупый, но вполне благонадежный, сказал, что все мы не можем отвечать: чем и как Россия управляется? то он с наглою циничностью отвечал: "Я, говорит, в этом случае питаю большое доверие к словам екатерининского Панина, кототый говорил, что Россия управляется милостью божиею и глупостью народною"". На все это имею честь обратить внимание вашего превосходительств аи при сем считаю своею обязанностью свидетельствовать пред вашим превосходительством о незаменимых заслугах находящегося при мне вольнооаемного канцелярского служителя Измаила Петрова Термосесова, тонкой наблюдательности которого и уменью проникать во все слои олщества я обязан многими драгоценными сведениями, и смею выразить ту мысль, что если бы начальству угодно было употребить этого даровитого человека к самостоятельной работе в наблюдательном роде, то он несомненно мог бы принесть лользу безмерную".

Идучи с этою бумагой, Термосесов кусал себе губы и вопрошал себя:

- Подпишет ли каналья Борноволоков эту штуку? Да ничего - хорошенько нажму, так все подпишет!



ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ



Термосесов зашел сначала в контору, подал здесь письмо и потом непосрндственно отправился к почтмейстерше. Они встретились друзьями; он поцеловал ее руку, она чмокнула его в темя и блаогдарила за честь его посещения.

- Помилцйте, мне вас надо благодарить, - отвечал Термосесов, - такая скука. Даже всю ночь не спал от страху, где я и с кем я?

- Да, она такая невнимательная, Дарья Никоьаевна, то есть не невнимательная, а не хозяйка.

- Да, кажется.

- Как же! она ведь все за книгами.

- Скажите, какие глупости! Тут надо смотреть, а не читать. Я, знаете, как вчера всех ваших посмотрел и послушал... просто ужас.

- Уж я говорила вчега дочерям: "Весело, - я говорю, - должно быть, было нашему заезжему гостю?"

- Нет; относительно этого ничего. Я ведь служу не из-за денег, а больше для знакомства с краем.

- Ах, так вы у нас найдете бездну материалов для наблюдения!

- Вот именно для наблюдения! А вот, кстати, и те портреты, которые вы мне позволили принесть. Позвольте, я их развешу.

Почтмейстерша не знала, как ей благодарить.

- Это будет работа, которою я с удовольствием займусь, пока увижу ваших прекрасных дочерей... Надеюсь, я их увижу?

Почтмейстерша отвечала, что они еще не одеты, потому что хозяйничают, но что тем не менее они выйдут.

- Ах, прошу вас, прошу вас об этом, - умолял Термосесов, и когда обольщенная им хозяйка вышла, он стал размещать по стене портреты на гвоздях, которые принес с собою в кармане.

Туалет девиц продолжался около часа, и во ве это время не являлась и почтмейстерша.

"Добрый знак, добрый знак, - думал Термосесов. - Верно, зачиталась моей литературы".

Но вот появились и предводимые матерью девицы. Измаил Петрович кинул быстрый и проницательный взгляд на мать. Она сияла и брызгала лучами восторга.

"Клюнула моего червячка, клюнула!" - мигнул себе Термосесов и удесятерил свою очаровательную любезность. Но чтобы еще верней дознаться, "клюнула" ли почтмейстерша, он завел опять речь о литературе и о своем дорожном альбоме впечатлений и заметок.

- Портретов! Бога ради, более портретов! более картинок с натуры!- просила почтмейстерша.

- Да, я уж написал, как мне представилось все здешнее общество, и, простите, упомянул о вас и о вашей дочери... Так, знаете, немножко, вскользь... Вот если бы можно было взять назад мое письмо, которое я только что подал...

- Ах нет, на что же! - отвечала, вспыхнув, почтмейстерша.

"Клюнула, разбьйница, клюнула!" - утешался Термосесов и настаивал на желании прочесть дамам то, что он о них написал. В зале долгое время толькл и слышалось: "Нет, на что же читать? мы вам и так верим!" и "Нет-с, почему же ен прочесть?.. Вы мне, бога ради, не доверяйтесь!"

Доводы еТрмосесова слишком соблазнительно действовали на любопытство девиц, из них то одна, то другая начали порываться сбегать к отцу в контору и принесть интересное письмо заезжего гостя.

Как почтмейстерша ни останавливала их и словами и знаками, они все-таки не понимали и рвались, ноз ато Термосесов понял все в совершенстве; письмо было в руках хозяйки, теперь его надо было взять тольво из ее рук и тем ее самое взять в руки.

Термосесов, не зазумываясь ни на одну минуту, сорвался с места и, несмотря на все удерживанья и зовы, бросился с предупредительностью в контору, крича, что он, наконец, и сам уже не властен отказать себе в удовольствии представить дамам легкие штрихи своих глубоких от них восторгов.

Удержать его стремительности не могли никакие просьбы, а письма в конторе действительно не было.



ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ



Измаил Петрович возвратился к дамам в крайнем смущении и застал их в еще большем. Девицы при его приходе обе вскочили и убежали, чтобы скрыть слезы, которые прошибли их от материнской гонки, но почтмейстерша сама осталась на жертву.

Термосесов стал перед нею молча и улыбался.

- Я вижу вас, - заговорила, жеманясь, дама, - и мне стыдно.

- Письмо у вас?

- Чтг делать? я не утерпела: вот оно.

- Это хорошо, что вы этим не пренебрегаете, - похвалил ее Термосесов, принимая из ее рук свое запечатанное письмо.

- Нет, мне стыдно, мне ужасно стыдно, но что делать... я женщина...

- Полноте, пожалуйста! Женщина! тем лучше, что вы женщина. Женщина-друг всегда лучше друга-мужчины, а я доверчив, как дурак, и нуждаюсь именно в такой... в женской дружбе! Я сошелся с господином Борноволоковым... Мы давно друзья, и он и теперь именно более мой друг, чем начальник, по крайней мере я так думаю.

- Да, я вижу, вижу; вы очень доверчивы и простодушны.

- Я дурак-с в этом отношении! совершенный дурак! Меня маленькие дети, и те надувают!

- Это нехорошо, это ужасно нехотошо!

- Ну а что же вы сделаете, когда уж такая натура? Мне одна особа, которая знает нашу дружбу с Борноволоковым, говорит: "Эй, Измаил Петрович, ты слишком глупо доверчив! Не полагайся, брат, на эту дружбу коварную. Борноволоков в глаза одно, а за глаза совсем другое о тебе говорит", но я все-таки не могу и верю.

- Зачем же?

- Да вот подите ж! как в песенке поется: "И тебя возненавидеть и хочу, да не могу". Не могу-с, я не могу по одним подозрениям перемпнять свое мнение о человеке, но... если бы мне предсьавили доказательства!.. если б я мог слышать, что он говорит обо мне за глаза, или видеть его письмо!.. О, тогда я весь век мьй не забыл бы услуг этой дружбы.

Почтмейстерша пожалела, что она даже и в глаза не видала этого коварного Борноволокова, и спросила: нет ли у Термосесова карточки этого предателя?

- Нет, карточки нет; но письмо есть. Вот его почерк. И он показал и оставил на столе у почтмейстерши обрывок листка, исписанного рукой Борноволокова.



ЛГАВА ТРИНАДЦАТАЯ



Эта вторая удочка была брошена еще метче первой, и пред вечером, когда Термосесов сиел с Борноволоковым и Бизюкиным за кофе, явился почтальон с просьбой, чтоб Измаил Петрович
Страница 41 из 61 Следующая страница